Митридат
Шрифт:
Это звучало чудовищно, противоестественно. И Фарнаку еще раз представилось, как лохматый демон вселился в отца, превратил тело царя в свою одежду и теперь его устами изрекает приговоры детям царским!..
Водворению узника в темницу предшествовала встреча с отцом при единственном свидетеле, который молча стоял поодаль. Это был стратег Менофан, озабоченный ночным происшествием. Отец кричал в неистовстве, вращая налитыми кровью глазами, и стучал по полу заостренным жезлом, как бы намереваясь пронзить им преступного сына.
– Неблагодарный! – гремел царь на весь дворец. – Ты дерзнул стать мне поперек дороги!
Фарнак, скрученный ременными путами, лежал на полу в неудобной позе и чувствовал, как немеют перетянутые руки и ноги. «Ого, – подумал он, услышав вопрос, – значит, налет Асандра удался! Асандр не схвачен, Митраас скрылся… Царевны, видимо, с ними!.. Это уже хорошо!»
Их взоры скрестились. Однако Фарнак не опустил глаза перед пепелящим взглядом Митридата. С обычной смелостью и присутствием духа он ответил:
– Ты всеведущ, государь, тебе лучше знать, где твои дочери! Ведь не со мною ты отправлял их в дар скифскому царю! Почему же спрашиваешь меня?
– Не пытайся обмануть меня!.. Мне все известно, твои люди опознаны среди разбойников!
– Мои люди? – не моргнул глазом Фарнак. – Я никуда не посылал их. Если они тайно занялись грабежом, то винюсь перед тобою – не углядел! Прикажи допросить их, если они схвачены, кто посылал их, я буду рад узнать правду!
Он сказал это с хорошо разыгранным недоумением и простосердечием, чем озадачил Митридата. Менофан не удержался от одобрительного жеста, видя, как уверенно и достойно ведет себя царевич. Уловив в облике царя намек на колебание, он воспользовался этим и горячо вмешался:
– Вот видишь, государь, царевич в неведении о происшедшем! Нападение совершено без его ведома и согласия!.. Иначе он не говорил бы так смело! А воины от безделья шалят, учиняют грабежи на дорогах!.. Надо поспешить с выступлением в поход, дать им настоящее дело!
Замечание попало в цель. Царь знал, что беспорядки в войсках зашли далеко, неподчинение охватило все отряды, стало невозможно отличить воина от грабителя с большой дороги. Не диво было, что и люди Фарнака творили неприглядные дела без ведома своего начальника. Трудно было винить в этом одного царевича, все были виноваты.
– Так ты в грабеже не участвовал и людей на грабеж не посылал? – переспросил Митридат придирчиво, но несколько снизив тон.
– Нет! – твердо ответил Фарнак.
– Это твое последнее слово?
– Если ты приговорил меня к смерти, то последнее! – бесстрашно ответствовал сын.
По мановению царской руки узника поставили на ноги и увели. Митридат был озадачен спокойной уверенностью Фарнака. Он угрюмо поглядел на Менофана, который заметил, что яростные штрихи на царском лице обмякли, сменились выражением раздумья. Стратег решил, что настало время решительно поддержать Фарнака.
– Великий государь, – начал он, широко расставив квадратные ладони, – ты убедился, что твой царственный сын не мог участвовать в ночном нападении! Да и зачем ему, наследнику твоей диадемы, нападать на караван отца и похищать собственных сестер?.. Бакх что-то перепутал! Кого он там мог разглядеть в ночной тьме!
– Он опознал Асандра по голосу! Тот скрылся из города, чем и подтвердил
– По голосу в темноте трудно узнать человека. Но даже если это так, то пусть Асандр и Митраас отвечают за свои дела! А при чем здесь Фарнак?.. Ты видел, государь, ясные глаза своего сына? Разве такие глаза могут лгать?.. О великий государь, смягчи свой гнев и не направляй сердце на ложный путь! Освободи и возвеличь Фарнака – он пострадал незаслуженно!.. Он наследник твой, больше нет у тебя сыновей! Кто продлит династию Ахеменидов? Войско и народ спросят об этом!
Перелом произошел не сразу. Митридат не любил следовать чьим-то советам и не привык отказываться от принятого решения, хотя бы в душе и признавал его ошибочным. Но волна ярости отхлынула, сменилась желанием остаться одному и обдумать все заново. Пораженный самообладанием Фарнака, он все же понимал, что этого мало, чтобы убедиться в безвинности сына. И в то же время испытывал нечто подобное родительской гордости. «Вот это подлинный Ахеменид, – думал он, – этот сумеет встретить смерть достойно, без слез и самоуничижения!»
В это время молчаливые тюремщики сопроводили царевича во дворцовый подвал, где заменили ременные путы на золотые цепи и оставили узника в темнице. Фарнак слишком хорошо знал нрав и обычаи Митридата, чтобы льстить себя надеждой на прощение. К тому же он в самом деле был виновен, оказался втянутым в заговор, и его верные люди участвовали в нападении! Если Митридату сейчас что-то не ясно, то через короткое время он узнает все путем волхования!
Однако Фарнак не жалел о содеянном и испытывал какую-то злую радость, что помешал отцу, вырвал из его рук обеих царевен и предотвратил его намерение призвать скифскую орду против собственных подданных! Царевич полагал, что такое дело было недостойно царя!.. Рачительный хозяин не поджигает собственного дома и не открывает двери грабителям!.. А Митридат ослеплен пагубной мечтой повалить Рим. Он ни во что не ценит такую жемчужину, как Боспорское царство, видит в нем лишь ступеньку той лестницы, по которой он взберется на Олимп и станет владыкой мира, вторым Зевсом Громовержцем! А ведь Боспор, если отбросить величавые бредни, единственная и последняя опора его царственности. За пределами боспорских земель он уже не может называться царем… Об этом и Левкипп говорил, и Асандр тоже.
Фарнак и до этого прекрасно понимал, чего хотят от него боспорцы. Но его противодействие отцу еще не зашло так далеко, как им хотелось бы. Его вера в непогрешимость Митридата была потрясена, но полностью не исчерпана. К тому же, ему казалось, боги вмешаются и доделают то, на что он не мог решиться сам.
Только в момент, когда грубые руки стражей схватили его, он понял, насколько все серьезнее, чем ему представлялось. И почувствовал, что между ним и отцом возникла преграда, которую не преодолеть! А когда его бросили к ногам отца-государя, то даже не ощутил боли. Он по-новому взглянул на Митридата, уже без душевного трепета, увидел на его лице печать обреченности. Теперь он был полностью согласен с Левкиппом, который утверждал, что Митридат идет против воли богов, катится в бездну, но, прежде чем погибнуть, в безумном ослеплении погубит многих!..