Митридат
Шрифт:
Один из сопровождавших Мурену военных трибунов мрачно заметил:
– Даже если Архелаю удалось собрать остатки фригийской конницы, ему вряд ли удастся пробиться к нам. Погляди, сколь огромно Митридатово войско!- И трибун кивнул в сторону огней, мерцающих в долине, подобно тысячам красновато-желтых светляков.
– Если уж Архелай не придет к нам на подмогу, то от Никомеда и подавно помощи не дождешься,- проворчал другой трибун.- Никомед боится Митридата пуще огня!
– Значит, нам суждено сложить здесь свои головы,- невесело подытожил третий трибун
– Ну, довольно каркать!- прикрикнул на военачальников Мурена, не склонный падать духом.- На рассвете будем пробиваться к Пессинунту. Вожди галатов должны нам помочь, ведь они наши союзники.
Несомненно, воля одного человека облеченного властью, бесстрашного, способна подвигнуть на подвиги людей не только израненных и уставших, но и малодушных. В тяжелейших обстоятельствах такой человек является не просто знаменем войска, он представляет последнюю надежду на спасение. Вот почему приказы, отдаваемые Муреной, беспрекословно выполнялись всеми – от трибуна до простого легионера, ибо действовать с таким хладнокровием против такого множества врагов мог только он – Луций Лициний Мурена.
С первыми лучами восходящего солнца римляне построились в боевой порядок и спустились с холмов на равнину. Понтийцы позволили им свободно пройти, расступившись в стороны. Создавалось впечатление, будто воины Митридата опасаются вступать в битву с врагом, которым движет смелость отчаяния. Но истинная причина крылась в ином: просто Митридат хотел, чтобы римляне ушли подальше от холмов, поскольку на равнине, не имея конницы, легионы Мурены станут легкой добычей для его огромного войска.
Мурена гнал своих легионеров скорым маршем, желая до наступления полуденной жары добраться хоть до какого-нибудь источника пресной воды. Понтийцы двигались следом, пыль, поднятая их полчищами, грозно клубилась вдалеке.
Постепенно конные отряды Митридата стали обходить растянувшуюся колонну римлян справа и слева. Вскоре римляне оказались в полном окружении. В полете стрелы от них впереди, сзади и по бокам двигались понтийские колесницы, сверкая наточенными косами, стройно скакала конница, тяжело шагала понтийская пехота. Все эти персы, пафлагонцы, каппадокийцы, халибы, моссинойки, тибарены, армяне, скифины, греки, таохи и отряды из других азиатских племен являли собой пестрое, но вместе с тем и устрашающее зрелище, ибо шли не как попало, а построившись отдельными колоннами, соблюдая интервалы.
Мурена и его военачальники дивились, глядя на такой порядок в войске презираемых ими варваров.
– Они что, намерены так провожать нас до самого Пессинунта?- насмешливо обратился к Мурене его ближайший помощник Авл Паконий.
Мурена не успел ответить.
Примчались разведчики и сообщили, что понтийцы преградили им путь.
Со всех сторон вдруг зазвучали хриплые медные трубы понтийцев, их боевые порядки сомкнулись, повернувшись лицом к врагу.
Римская колонна остановилась. Трибуны и центурионы с криками и бранью выстраивали усталых легионеров в большой четырехугольник.
Мурена,
Вот понтийские войска пришли в движение. Лучники подняли луки и выпустили в сторону воинов Мурены тучу стрел, которые со свистом рассекли воздух и обрушились на поднятые щиты римлян. Сражение началось…
Все виденное и слышанное Митридатом о доблести римлян в полной мере подтвердилось и в этой неравной битве, не получившей названия только потому, что поблизости не оказалось ни города, ни селения, ни даже маленькой речушки. Отразив натиск понтийской пехоты, римские легионы в конце концов были расстроены стремительной атакой колесниц. Остальное довершила конница, которую возглавил сам Митридат.
Всего две римские когорты сумели вырваться из этого страшного котла и, продолжая на ходу отбиваться от конников Сисины, ушли на северо-запад к синеющей вдали гряде гор. Вместе с ними ушел Мурена.
Восемь тысяч римлян пало в этой битве, тысяча была взята в плен.
Трибун Авл Паконий плакал горючими слезами, сидя над своей отрубленной в битве правой рукой. Сражаться левой он не мог, поскольку у него была перебита ключица. Рядом с трибуном один на другом лежат воины и центурионы из его легиона, целые груды мертвецов в римской одежде и доспехах.
На плачущего трибуна наткнулся кимвр Битойт. Он нес на плече римское знамя с серебряным орлом на древке.
Авл Паконий узнал знамя своего легиона по номеру на красном полотнище и в бессильной ярости зарыдал еще сильнее.
– О Беллона! Порази своей меткой стрелой этого гнусного варвара, схватившего своими грязными лапами римское знамя!- сквозь слезы взмолился несчастный трибун, не обращая внимания, что кимвр направляется к нему, перешагивая через мертвые тела.
– О чем рыдаешь, римлянин?- насмешливо обратился к Паконию Битойт, взирая на него с высоты своего роста.- Впрочем, тебе есть над чем рыдать сегодня!
И Битойт торжествующе расхохотался.
– Грязное животное!- в бешенстве прорычал Паконий, поднимаясь на ноги.- А ну брось знамя! Скотина! Мразь! Падаль!..
Он плюнул в Битойта, но промахнулся.
– Падаль- это ты, негодяй!- злобно обронил Битойт и мастерским ударом меча обезглавил римлянина.
Молва о победах Митридата, сколь блестящих, столь и решительных, быстро распространилась по всей Азии. Соседние правители поспешили выразить понтийскому царю свое дружелюбие, а его зять Тигран, царь Великой Армении, даже изъявил желание вместе с ним воевать против Рима. Послы парфянского царя и правителя Софены нашли Митридата в Каппадокии, где он воевал с Ариобарзаном, попутно изгоняя из каппадокийских крепостей гарнизоны Мурены.