Мишень

Ливадный Андрей Львович

И вдруг она поняла — осень!

Глядя на плавающие по поверхности воды желтые листья, Шейла вдруг с ужасом поняла, тут наступила осень, хотя в последнее ее посещение только начиналось лето!…

Где-то за спиной взревел рокот моторов.

— Мама… — раздался тихий, дрожащий голос Янги, когда стрекот стих вдали за деревьями. — Зачем ты так, мам? Они ведь не делали ничего плохого, а Людвиг вообще классный парень… Если бы не они, я бы тут свихнулась от скуки!

— Не поняла. — Шейла резко обернулась, встретившись с глазами дочери. Одета Янга была неряшливо, под стать тем чудо-молодцам на

мотоциклах: белокурые волосы растрепаны, ноги босые.

— Что ты не поняла? — В голосе дочери вдруг прорвалась такая же злая, как и у нее самой, обида. — Ты бросила меня, ушла, сказала, что по делам и ненадолго, а исчезла на три месяца! У тебя что, действительно амнезия?!

Наверное, лейтенант Грин выглядела достаточно глупо, когда стояла, открыв от изумления рот, на самом краю загаженного бассейна и остро чувствовала, как заныло в груди…

Три месяца?!

Ее Янга провела тут три месяца совершенно одна?!

В этот момент Шейла почему-то не вспомнила, что ее дочь — лишь фантом, выдумка, несбыточная мечта, реализованная на уровне виртуальной «Вселенной Вегаса».

Она испытала именно то, что должна была испытать мать при виде своего ребенка, которого сама же и бросила на произвол судьбы… Шейла побледнела, потом по ее лицу вдруг поползли пунцовые пятна.

Она заставила себя поднять глаза, посмотреть на дочь, а та стояла напротив, растерянная, растрепанная и… совершенно чужая, неузнаваемая, повзрослевшая, что ли…

Шейла просто не успела ничего сказать ей.

Глаза Янги вдруг как-то странно забегали, лицо побелело, и она опрометью бросилась в кусты, зажимая по дороге рот ладошкой.

Спустя несколько секунд оттуда донесся ее сдавленный стон.

Шейла не стала вмешиваться. Ей было, о чем подумать, стоя на краю оскверненного бассейна. Когда шуршание раздвигаемых ветвей раздалось вновь, она стояла, погрузившись в глубокую, мрачную задумчивость. Услышав, что дочь возвращается, Шейла тряхнула головой, словно отгоняя от себя наваждение, и спросила, с искренним участием и уже без малейшего намека на раздражение:

— Пиво?

Янга кивнула слишком поспешно.

— Ну-ка, постой!… – Шейла подошла к ней, обняла за плечи и развернула лицом к себе. Запаха пива она не почувствовала.

Глаза Янги вдруг блеснули злым вызовом. Он попыталась дернуть плечами, вырваться, но мать не пустила.

— Пойдем-ка в дом.

* * *

Тут все оставалось по-прежнему. Так же мягко светил зеленый абажур, свисающий над самым столом, в углу потрескивал камин, который имел автоматическую загрузку дров. Благо запасы распиленной на чурбачки древесины тоже являлись заботой какой-то там автоматической системы подачи. Шейла никогда не вникала в подобные тонкости, личный мир создается вовсе не для того, чтобы каждый день мотаться в лес за дровами или маяться с приготовлением пищи. Хозяева «Вегаса» хорошо это понимали. Заглянув в холодильник, Шейла убедилась, что многие из угрызений ее совести просто не имели под собой почвы. Она на секунду забыла, в каком мире находится.

В ванной комнате она крутанула кран горячей воды, убедилась, что та действительно горячая, молча указала Янге

на душевую кабинку, а сама вернулась в холл, усевшись в кресло подле камина.

Взяв со стола пачку сигарет, она закурила.

Журчание воды, доносившееся из ванной комнаты, хорошая сигарета, пляшущие языки пламени в камине — все это подействовало чуточку успокаивающе…

«Вот, оказывается, каково быть матерью… — вдруг подумалось ей. — Нет… — Она прикусила фильтр сигареты, когда в голову пришла другая, более прозаическая мысль. — Не может быть… — Шейла невольно покосилась на раздвижную пластиковую дверь ванной комнаты. — Они там сдурели, эти чертовы программисты?!»

Не выдержав, она встала, подошла к тонкой двери и спросила, глубоко затянувшись:

— Янга, с тобой это давно?

— Что «это»? — переспросила из-за двери дочь.

— Тебя давно тошнит?

На минуту наступила тишина, было слышно лишь, Как вода из душа с шелестом бьет в пластиковый поддон.

— Ты хочешь спросить, не беременна ли я? — наконец раздался из ванной голос Янги.

Шейла непроизвольно возвела глаза к потолку.

— Да, мама… Я беременна.

— От кого?! Тебе пятнадцать лет, девочка, что ты несешь?! – Шейла хотела открыть дверь, но та оказалась заперта изнутри.

— Мама, Людвиг прекрасный парень, мы любим друг друга…

О черт…

Она вернулась за стол, села, в полной прострации глядя в огонь, плясавший за каминной решеткой. Сигарета, дотлев до фильтра, обожгла пальцы. Вздрогнув, она едва не уронила окурок.

«Так… не хватало еще истерики в виртуальном мире твоей мечты, а, подруга? — упрекнула она саму себя, прикуривая новую сигарету и не чувствуя вкуса дыма. — Беременная дочка, зять, — волосатый упырь из соседней реальности, мама, исчезающая из дому на три месяца…»

Стоп!…

— Янга, откуда он взялся?

— Кто? — Дочь, приоткрыв дверь ванной, робко взглянула на мать.

— Ну этот твой, Людвиг?

— Не знаю… Он говорит, что живет тут неподалеку. Вроде бы километрах в трех. У него отец — чемпион планеты по мотоспорту.

— А ты не знаешь случаем его фамилии?

— Людвига?

— Людвига, его отца, без разницы!

— Хигс.

Шейлу словно током ударило.

Хигс!… Ее сосед по каютам — некто Элиот Хигс…

Логично было предположить… Очень логично… Соседние каюты, параллельные кабели, наверное, и их личные реальности лежат рядом… Но Хигс — чемпион планеты по мотоспорту?! Шейла нахмурилась только из-за того, чтобы не прыснуть со смеху. Ее сосед был «мышью», в переносном смысле этого слова, конечно. Компьютерный червь, с огромной мозолью на заднице, которая выросла от постоянного ерзанья по креслу, установленному перед терминалом…

Губы Шейлы все же дрогнули, но уже в кривой, некрасивой усмешке. Что делает с нами эта вымышленная реальность? Тщедушный доходяга в роли чемпиона планеты, тренированная убийца в личине добропорядочной мамы… Хотелось бы еще узнать, каким образом прорвалась перегородка между их мирами, ведь этого не должно было произойти в принципе!…

— Да, мама, я вспомнила… — Янга вышла из ванны, закутавшись в полотенце. — Людвиг говорил, что его отца зовут мистер Элиот. — Она подошла и села напротив. — Мам, ты сердишься?