Миры запредельные
Шрифт:
— Может, весь удар пришелся по Атлантическому побережью?
— Бомбили повсюду. Я объездил немало мест.
Еще некоторое время они обменивались рассказами о том, кто где побывал и что видел. Потом из кухни появилась маленькая девочка, с виду нормальная, и объявила:
— Обед готов!
Они ели на кухне, за двумя столами. За одним сидели «взрослые», за другим — дети.
Еда была очень вкусная: цыплята, тушенные со свежими овощами, но вот сотрапезники из-за второго стола могли кому угодно испортить аппетит. Двое детей вообще не могли есть самостоятельно. Один вместо рук имел нечто, отдаленно напоминавшее
В течение всего обеда Тед экзаменовал «взрослых» — старшему из них не исполнилось еще и семнадцати — на предмет случки скота и возделывания земельных угодий. Его родители успели собрать большую библиотеку по фермерскому делу ругам вопросам практической жизни. Но, как он с грустью признался Джеффу, большинство взрослых читало не слишком хорошо, да вдобавок не очень-то хотело учиться.
После обеда Джефф сделал обещанные прививки, а чуть погодя выяснилось, отчего все обитатели фермы такие чистенькие. На крытой галерее за кухней имелась душевая комната с огромной, на всю семью, ванной. Они помылись с мылом, которое слегка пахло ветчиной, сполоснулись под душем, а потом, пока дети играли, взрослые окунулись в восхитительно теплую воду.
— Каждое утро заполняем большой бак на крыше, — сказал Тед, махнув рукой в сторону самодельной насосной установки, напоминающей велосипед. — Приходится по полчаса крутить педали, но дело того стоит. В это время года мы всегда купаемся поздно вечером, иначе вода будет слишком горячей.
Появилась Марша; Джефф одобрительно наблюдал, как она принимает душ. Особой красотой она не блистала, но была совершенно взрослой женщиной — редкостное теперь зрелище. Полностью формировавшаяся мускулатура, хорошая грудь; на животе едва заметные белесые полосы — следы нескольких беременностей. Она спустилась в ванну рядом с Джеффом, положила руку ему на плечо и стала разговаривать с Тедом.
Спустя какое-то время взрослые выбрались из ванны, предоставив ее в распоряжение детей. Джефф и Марша обтерли друг друга полотенцами, а затем, без лишних слов, подобрали одежду, оружие и пошли на второй этаж.
Как и следовало ожидать, первый раз все закончилось, не успев начаться: сказались пять лет воздержания. Но эти же пять лет помогли Джеффу очень быстро восстановиться. Наконец, оба все-таки утомились.
— Могу побиться об заклад на что угодно, — сказала Марша, перебирая пальцами седую бороду, — ты такой же, как Тед. Ни во что не веришь. В детстве меня воспитывали в духе даосизма. — осторожно ответил Джефф, — американского даосизма. Терпимость и снисходительность. Умиротворенный взгляд на вещи.
— Ну, положим, учение Чарли тоже основано на умиротворенности. В каком-то смысле. — Она сладко потянулась и прильнула к нему, положив руку на его широкую грудь. — Мне кажется, мужчины просто не могут принять это учение до конца. Женщинам проще: они гораздо ближе к реальной жизни, поэтому не так боятся смерти.
Не вижу никакого высшего смысла в смерти.
— Конечно нет, ведь ты мужчина.
— Чарли тоже был мужчина.
— Так
Джефф улыбнулся в темноте.
— По крайней мере, мы оба согласны, что... Он инстинктивно свалился с кровати на пол и перекатился в угол, где лежало его оружие раньше, чем осознал, что означают звуки, во рвавшиеся через приоткрытое окно: рыдающий рев мясорубки «Узи», истошные вопли, захлебывающаяся автоматная скороговорка, беспорядочная пальба из винтовок и пистолетов... Потом наступила тишина.
А затем раздался одиночный, хлопок, выстрел из мелкокалиберного пистолета.
Из другого угла комнаты послышался лязгающий металлический звук: Марша вставляла и свою винтовку новую обойму.
— Похоже, они прикончили Ларри, — сказала она, — на всё твоя воля, Чарли!
При этих словах Джефф начал было автоматически осенять себя крестом. Осознав это, он досадливо плюнул на пол, нащупал пояс с кобурой и стал натягивать штаны. Потом быстро приладил наплечную кобуру, подобрал с пола нож, ботинки и, не надев рубашку, поспешил за Маршей на первый этаж.
Прозвенел гонг.
За бруствером из мешков с песком они оказались первыми. Джефф окинул внимательным взглядом подъездную дорогу и заросшее пастбище за оградой, залитое лунным светом. До полнолуния оставалось всего три дня. Если повезет, через три дня он услышит голос Марианны.
А за это стоило сражаться.
— Вам давно надо выдрать все высокие сорняки хотя бы вдоль периметра, — сказал он. — По такой высокой траве могут незаметно ползти хоть сто человек, а вы увидите их только тогда, когда ониначнут карабкаться через забор.
— Пускай карабкаются. — Голос Марши был спокойным, даже счастливым. — Тут-то мы и посмотрим, насколько они хороши в жареном виде.
Голос Джеффа, наоборот, был хриплым и напряженным. В его кровь выплеснулась изрядная порция адреналина. Да-а, подумал он, хорош же я: колени дрожат, ладони вспотели, очко играет. Если придется давать деру, сможет ли он перебраться через проволоку под напряжением? Он сел на землю и стал надевать ботинки. Позади раздался громкий металлический лязг: закрываянаглухо окна, вниз упали стальные заслонки.
— Приходилось раньше бывать в переделках? — спросила Марша.
— Пару раз. А до войны я был полицейским Нью-Йорке.
— У тебя даже голос изменился. Нервничаешь?
— Есть немного. Отвык. У вас тут часто такое творится?
— Почти каждый месяц. Но обычно особых проблем не возникает.
Джефф положил оба пистолета на мешки песком и постарался устроиться так, чтобы быт удобно целиться из дробовика.
— Похоже, ты действительно не боишься смерти, — пробормотал он.
— Почти... Я предпочла бы умереть в положенный срок, но если Чарли призовет меня раньше, что ж. Значит, такова Его воля.
Появился Тед. Он принес тяжелую винтовку с громоздким инфракрасным оптическим прицелом.
— Пока еще тихо, — сообщил он самым будничным голосом. — Все на местах?
— Первый! — тут же негромко донеслось из-за соседнего укрытия.
Счет эхом прокатился по всем укрытиям вокруг дома и закончился на цифре восемь.
— Послушай, Лекарь, — сказал Тед, — не вздумай палить из своего дробовика в тех, у кого в руках будут автоматы, а особенно — в того, у кого наш «Узи». Мы не можем позволить себе повредить оружие.