Миражи

Вересов Иван

— Какой ужас, утонула?

— Нет, конечно, её же спасать кинулись.

— Вы?

— Нет, другие девчонки — из парней никто. Да там мелко. Мы их потом всех разом выловили с парапета, даже ноги не промочили, а они все вымокли.

— Очень по рыцарски. А дальше? Девочки не возмутились?

— Нисколько, наоборот… было смешно… дальше мы пошли кофе пить, девчонки все мокрые ввалились в буфет, а навстречу — декан факультета. И, самое удивительное, что он сразу догадался. Я до сих пор не пойму как, но он сказал, — Виктор сделал строгое лицо и копируя декана наставительно произнес: “Надо пользоваться воротами…”

— Может он сам так лазал? В юности, — Ника засмеялась, но тут же погрустнела, — как это замечательно жить и учиться тут.

Виктору захотелось её утешить и опять это странное

желание прикоснуться к ней — взять за руку… Конечно он не стал делать этого, а начал рассказывать о городе, но на самом деле о себе.

— Наверно мы, жители Петербурга, так привыкли к городу, что перестали замечать его. Ходим, ездим: из дома на работу, с работы домой. От мостовых глаз не поднимаем. А ведь он — чудо! В масштабе возраста городов мира наш — юнец. Удивительно представить себе, что триста лет назад на том месте, где мы сейчас стоим, был густой дремучий лес, а берега Невы, топкие и плоские, почти не поднимались над водой. Литейный проспект выглядел просекой от Литейной слободы до “невской першпективы” как называл улицу царь Петр, а за Марсовым полем лежало большое торфяное болото. Не было постоянных мостов, только наплавные. Государь самодержец вообще весьма негативно относился к мостам через Неву — хотел чтобы в новом городе на улицах слышался не стук колёс о мостовую, а скрип вёсел в уключинах — каретам он предпочитал лодки, да и сами улицы собирался заменить каналами. Планы спутала Нева, она же распорядилась по-своему и любимым детищем Петра — Летним садом. Я обрадовался, когда вы назвали именно это место!

— Сама не знаю почему, закрыла глаза и…как будто услышала внутри… Да, Неву без мостов представить трудно, — согласилась Ника.

— Я Троицкий люблю больше всех.

— Почему?

— Не знаю, может, тоже слышу внутри, — Виктор обернулся и ещё раз взглянул на панораму противоположного берега, — А еще… если пойти и встать над Невой, то с моста в обе стороны открывается Время Города. Старое и Новое… если лицом к Марсову полю на середине моста, то по правую руку у вас окажется Петропавловская крепость, стрелка Васильевского, а по левую — Аврора, Площадь Ленина, вся панорама арсенальной набережной с современными зданиями, как будто мост разделил историю надвое. Он кстати самый протяженный, почти 600 метров, если мне не изменяет память, как застрянешь на нём в пробке в час пик, так и сидишь целый час в машине и любуешься Невой.

— А за мостом что?

— Троицкий перекинут к первой площади города. Она и Петровская набережная — самые старые части Петербурга. Когда город только начинался, время военное было, поднимали земляные валы Петропавловской крепости, а под прикрытием цитадели выросло и поселение. Теперь от него ничего не осталось, кроме названия площади, но триста лет тому назад тут был первый порт, административный центр, коллегии, типография, аустерия, как на новый лад именовали трактир. Была и церковь — тоже Троицкая, почему так названа — не знаю, но вероятно это связано со Святой Троицей. А по берегу дома новых вельмож — Меньшикова, Зотова, Шафирова. Ни один из домов не уцелел, но чудом сохранился первый дом Петра. Вот там, на Берёзовом острове, между мостом и Авророй, видите, небольшой каменный домик — это футляр в нём спрятан бревенчатый, срубленный солдатами за три дня дом царя. Там он и поселился, после того, как заложил крепость. В доме музей. Если будет время — можно сходить взглянуть на семейный быт Петра Первого.

— Столько всего хочется увидеть! А ведь целый день на игру уйдёт, — сказала Вероника.

— Но игра тоже дело интересное, разве нет?

— Да, очень! Я так ждала её, готовилась, мы почти полгода переписывались с друзьями, а потом я ещё уговаривала папу целый месяц, чтобы он меня отпустил, и ребята меня ждали, представляете! Они не стали играть без меня, всё должно было состояться летом, ещё на каникулах, а сейчас все все учатся, потому и у меня так мало времени. Летом я могла бы хоть месяц жить у Тани.

— Она такая славная, — сказал Виктор.

— Да, она мне как сестра.

— А родных сестёр и братьев нет?

— Нет. Я одна.

— Это не легко — быть единственным ребёнком в семье, — сочувственно улыбнулся Виктор, — но папу вашего можно понять — я бы ни за что вас не пустил.

— Я бы всё

равно поехала, потихоньку…

— Да неужели? Сбежали бы из дома?

— Определённо. Я же не могла подвести ребят. Дома мне казалось, что игра — важнее всего, когда я собиралась, думала, что это так, а теперь увидела город и поняла, что есть нечто, ещё более важное… я затрудняюсь сказать… конечно город и… я в нём. Это как будто сделать шаг, как вы говорите, в другое время.

Она прижала руки к груди, смиряя восторг. А он рвался наружу, сиял в удивленных, широко распахнутых глазах, укрывался в смущенной улыбке, готов был пролиться слезами.

Виктор понял о чём она. Это пришло ощущение восторженной свободы в большом городе. Девочка повзрослела, но ей не надо было сейчас знать об этом, да и узнать она должны была не от кого-то — от самой себя. И рядом с тем, кто ее любит, а не с ним, Виктором Вяземским, случайным попутчиком.

Глава 3

Летний Сад

— Мне бы так научиться видеть Питер, — незаметно перевёл он разговор в новое русло.

— Вы и видите! Знаете о нём так много и рассказываете. Откуда Виктор Владимирович?

— Сначала в институте я был увлечён предметом «История Петербурга» у меня в дипломе даже пометка стоит, что могу преподавать его. Но экскурсоводом я не собирался становиться. Люблю читать книги про Время, архитектура — это всегда время, хотя она и скрывает многое. Она та самая цель, которая оправдывает средства. Посмотрите ещё раз на Неву, мосты, набережные — прекрасный и совершенный вид. Не город у реки, а река часть архитектуры города, его определяющая, его пространство, доминанта, его логическое объяснение, соразмерность, стремление, жизнь. Без Невы Петербург выглядел бы мёртвым саркофагом. Но сколько жизней прервалось чтобы он родился! Сейчас вы ужаснётесь тому, что я скажу. Но это правда. Город, как ненасытный стервятник питался прахом, его построили на костях крепостных мужиков. Всё здесь было изменено, весь уклад этих земель. На берегах Невы задолго до появления Петербурга селились люди, но Петра не устраивали деревеньки и посады новгородцев, смешны казались маленькие шведские крепости — не таков был размах государя. Ему нужен был Город. Именно здесь. И всей мощью непререкаемой воли единодержца поднял он новую столицу из болот. Цена значения не имела. Чтобы устроить набережные, Невские берега укрепляли, сначала дубовые деревянные сваи и щебень, потом камень, гранит везли из-под Выборга. Чтобы скорее выстроить тут дома и замостить улицы, Пётр по всей России, представьте только по всей России! запретил на четыре года каменное строительство. Ни одна страна Европы не знала такого произвола. Вперемежку с камнями здесь, в этих набережных, замурованы тысячи душ.

А революция? Когда я в первый раз прочёл дневники Ивана Бунина «Окаянные дни», то понял, чем стал Петербург в девятнадцатом году. Одной большой братской могилой российского дворянства, интеллигенции, культуры, погибло всё — остались только фасады, их мы видим и теперь. У этих стен расстреливали людей, а дождь и Нева смывали кровь. С удивительной повторяемостью всё это ещё раз было уже в годы сталинских репрессий. Город впитывал кровь и оставался всё-таким же равнодушным. А потом снова война, блокада, бомбёжки. Чаще говорят о героизме защитников Ленинграда, но чтобы спасти эти камни сколько ещё понадобилось безымянных костей? А город стоит всё такой же прекрасный и загадочный, кутается в туман белых ночей, и ему нет никакого дела ни до Времени, ни до Смерти. Он вечно молод и вечно жив, он словно вбирает силу всех, кто, как вы говорите «хоть раз прошел по его улицам».

— И всё же, то о чём вы говорите сделали люди, а не Город, — возразила Ника, — разве можно винить его за то, чему он не мог противостоять?

— Вероятно ему следовало рухнуть под бременем человеческих грехов, — усмехнулся Виктор.

— Он слишком красив, чтобы рухнуть!

— Так по вашему, красота — это оправдание преступления? — Виктор внимательно смотрел на неё и ждал, что она ответит. Ника смутилась.

— Нет, не оправдание, но…

Она замолчала.

— Что же вы сдались так легко? Ведь вы же не согласны со мной.