Мираж
Шрифт:
Услышав такое горячее проявление чувств, молодая девушка искоса посмотрела на него удивленным взглядом.
— Лотарь говорит, что вы никогда не испытывали тоски по родине.
— Да, Лотарь так думает. Я и сам это думал, хотя все время носил ее в душе. Это чувство у нас в крови, как скрытая лихорадка, только мы этого не знаем или не хотим знать, пока оно вдруг не прорвется наружу с дикой, отчаянной силой и не начнет терзать нас день и ночь и тянуть на старое место. Тоска по родине! Говорят, иногда от нее умирают; я это понимаю. Вы никогда не испытывали ее?
— Я? Ведь я
— Я знаю, но вы уехали отсюда в первые же годы жизни и провели все детство в Египте. Неужели вы не чувствовали тоски по стране солнца, когда вас так внезапно перевезли на холодный север?
— Может быть, и чувствовала, но не помню.
Эльза сказала это по-прежнему холодно, но на ее лице появилось задумчивое, мечтательное выражение, тогда как глаза были устремлены на клубы тумана, волновавшегося над лугом и начинавшего опускаться на воду; они повисали тяжелыми каплями на ветвях ели и садились белым, как иней, налетом на траву. Непроницаемая стена тумана, нависшего над долиной, начала двигаться; она медленно опускалась все ниже, и из-за нее выплывали вершины гор, озаренные розовым отблеском зари.
— Тогда вы не имели понятия об Альпах, — заговорил опять Рейнгард. — Однажды я рассказывал вам о высоких горах, подымающихся до неба, с вершинами, покрытыми снегом, о темных лесах, о бегущих с гор потоках и о бурях, проносящихся над долинами. Это было в Луксоре, в пальмовой роще, на берегу Нила, тогда, когда мы вместе видели мираж.
— Мираж? — тихо повторила девушка и, как будто подчиняясь какой-то непреодолимой силе, взглянула на говорящего.
Это были все те же большие синие детские глаза, и в них мелькало что-то вроде пробуждающегося воспоминания. Эрвальд подошел на шаг ближе и тихо, но как-то мягко и взволнованно произнес:
— Мы были одни, как теперь. Над нами высились пальмы, в природе было разлито безмолвие знойного полудня. Внизу струился Нил, на другом берегу тянулись обнаженные желтые холмы, а вдали сверкало песчаное море пустыни; все горело в жгучих лучах солнца. Вдали стояло как будто облако горячего пара, и из него на наших глазах выплыло волшебное царство древней саги пустыни. Вы были тогда ребенком, но такой момент переживают лишь раз в жизни, и он врезается в память даже ребенку. Вы должны помнить!
Последние слова были произнесены повелительно и в то же время как страстная просьба. Эльза слушала, затаив дыхание, ее глаза не отрывались от горящего темного взгляда Рейнгарда, который, казалось, притягивал их к себе, и, словно он действительно обладал властью вызывать из глубины ее души давно забытые представления, в ее памяти начало медленно всплывать то, что она когда-то видела ребенком: раскаленное облако над пустыней, вздрагивающие в нем скрытые лучи и то выступающие, то вновь расплывающиеся непонятные образы. Все это как-то странно перепутывалось с действительностью. И здесь, в глубине, клубилось белое море тумана, и его волны точно разбивались о вершины гор, ярко освещенные теперь показавшимся из-за горизонта солнцем. Оно без лучей висело, как красный шар в облаках, обложивших восток; долина внизу осветилась отблеском кровавой зари.
И тот же голос, который
— С тех пор мне часто случалось видеть мираж, но картина всегда была неясной, туманной, — это была простая игра света в облаках. Такой отчетливой и яркой я видел ее только раз. Она явилась мне, как лучезарное, сулящее счастье знамение в начале моей новой деятельности, и я унес воспоминание о ней с собой на всю жизнь, как обещание. Посмотрите, фата-моргана выступила тогда перед нами среди такого же алого сияния и тумана; не собирается ли она вторично явиться нам?
Глубоко в долине еще волновалась белая завеса, разрываясь и тая в лучах солнца. Из нее выступил сперва замок с башнями и зубцами, затем лежащий ниже старый город со стенами и остроконечными крышами, но все это в румяном свете утра казалось каким-то незнакомым, неземным, как будто отделялось от почвы и было лишь светлым призраком, готовым расплыться подобно алым облакам на небе. Это был не Кронсберг, а сказочный город, окутанный золотистой дымкой; у его ног плескалось море, над ним высились горы, утопавшие в снежном блеске. Это было далекое, доступное лишь взору призрачно-прекрасное видение.
Разговор смолк. Эльза встала и стояла рядом с Эрвальдом, перегнувшись вперед; затаив дыхание, она смотрела на картину, расстилавшуюся у ее ног; ее глаза блестели, точно вместе с проснувшимися воспоминаниями в них попал луч солнца из страны ее детства, и в улыбке, появившейся на всегда сурово сжатых губах, было что-то напоминавшее прежний веселый детский смех.
Пробуждение было близко. Рейнгард с какой-то безумной радостью наблюдал за этим. Теперь он хотел разрушить чары во что бы то ни стало, хотел опять увидеть очаровательную упрямицу, «злое, прелестное маленькое создание», которое он взял на руки и поцеловал, уходя из дома Осмара, чтобы никогда больше не переступать его порога.
— Фата-моргана! — повторил он все тем же странно притягивающим к себе голосом, но теперь уже не сдерживая в нем страсти. — Верно, вы слышали древнюю сагу пустыни о чудесной светлой стране, где в недосягаемой дали живет счастье? Никогда нога смертного не ступала в нее, и все, кто стремится проникнуть туда, погибают, падая без сил на горячий песок среди могильного молчания страшной пустыни. Меня это никогда не пугало; ведь манящие демоны пустыни, джины, склоняются под конец над людьми, погибающими в погоне за ними. Я, не задумываясь, отдал бы жизнь, если бы знал, что один только раз заключу в объятья великое, безграничное счастье, о котором столько мечтал, а потом умру!
Опять перед Эльзой был прежний пылкий Рейнгард. Точно таким стоял он тогда под пальмами, когда крикнул миражу свое ликующее: «Иду к тебе!» Эльза молча, но с пылающими щеками слушала эти фантастические, опасные мечты.
Великое, безграничное счастье! Это понятие было чуждо ей. В жизни, которую она вела до сих пор, для него не было места, а то, что давала ей любовь Лотаря, было чем-то совсем-совсем другим. Она не знала страстного томления и борьбы, но в эту минуту поняла их по наитию; слова Рейнгарда будили эхо в ее груди.