Мираж
Шрифт:
Часть вторая
ГОДЫ УМИРАНИЯ
1920
Пароходы «Саратов» и «Херсон», набитые двадцатью пятью тысячами русских солдат
На палубе Воронцов встретил вольноопределяющегося Вострикова из батареи Дымникова, спросил о Леонтии, узнал, что тот уехал не то в Лондон, не то в Париж.
— Простите, господин капитан, умираю — хочу свежего хлеба. Отдам лишнюю рубашку, — сказал Востриков и занялся обменом.
Тем временем раздражённый Кутепов приказал:
— Через три минуты прекратить базар!
Востриков только успел спустить на верёвке свою рубашку и показывал, какой ему приглянулся хлеб, когда прозвучала команда:
— Стой! Три минуты прошли. Арестовать опоздавших.
— Что прикажете делать с опоздавшими? — спросил генерала начальник конвоя. — Один — вольноопределяющийся, другой — из технического полка.
— Отвезти на берег и расстрелять!
Он разглядывал в бинокль городок, но в ту сторону, куда пошла шлюпка с арестованными, даже не посмотрел. Там, на берегу, конвоиры выволокли обречённых на берег и расстреляли в упор из револьверов.
Слабые звуки револьверных выстрелов едва донеслись до парохода, но Воронцову они словно попали в сердце. Генерал христианин привёз сюда русских людей христиан, чтобы спасти от гибели, и начал с убийства своих людей без вины, без суда, без права.
Так 22 ноября 1920 года начинал своё существование лагерь Русской армии в Галлиполи.
1921
1
В начале января на лагерь обрушились проливные дожди. Сидели в палатках, вели пристойные разговоры — нецензурные выражения были запрещены приказом, а запрет на критику лагерных порядков или, не дай бог, самого генерала, подразумевался без приказа. Больше всех говорил штабс-капитан Белов. Жалел, что из-за дождей отменили парад в Крещение, с восторгом вспоминал парад в декабре по случаю приезда Врангеля, восхищался идеей Кутепова организовать театр и ставить Островского.
— Вы не знаете, где похоронили Вострикова? — спросил Воронцов. — И того, другого, расстрелянного вместе с ним?
Белов опешил.
— Не знаю, — забормотал он. — Не интересовался. Столько уже умерло.
— Господа, бросьте пустые разговоры, — прервал их валяющийся на койке подполковник Шепелев. — В такой дождь о чём-нибудь весёлом бы.
— Я понимаю, что мои воспоминания о тех расстрелянных представляются неуместными, — согласился Воронцов, — но я воевал с Востриковым. Под Харьковом, в Крыму. Он был прекрасный командир орудия, а его убили за то, что он опоздал на 10 секунд. Это нельзя простить убийце.
Шепелев демонстративно запел, как иногда поют люди, когда им больше нечего делать:
Из тёмного леса навстречу ему Идёт вдохновенный кудесник...Некоторые из находившихся в палатке подхватили:
Покорный Перуну старик одному, Заветов грядущего— Чего не умею, так это — петь, — сказал Белов. — До свидания, господа.
Он ушёл, и песня прекратилась.
— Да-а, — подтвердил Шепелев. — Петь не умеет. Но вы-то, капитан, зачем затеваете сомнительные разговоры? Мы все вас уважаем. Мало таких хороших людей, как вы, но хорошие люди почему-то ведут себя так, что их становится всё меньше и меньше. Мы не хотим, чтобы вы исчезли.
2
Воронцов иногда со стыдом признавался себе, что верит в Бога не совсем бескорыстно. Примером ему в жизни служил отец, начавший жизнь в бедности, но трудом и с помощью дальних родственников сумевший разбогатеть, выкупить родовое имение, привести его в порядок, вырастить чудесный сад, воспитавший трёх сыновей и дочь и, главное, сумевший вовремя умереть. Его хоронили весной 1914-го, когда была Россия, сыновья служили ей, дочь удачно вышла замуж, появились внуки... Его смерть была какой-то неожиданной и непонятной: не то от воспаления лёгких, не то от рака, не то ещё от какой-то болезни. И лет было едва за 60. Доктора не могли понять — сын понял. Его Бог прибрал, чтобы отец не увидел ужасный конец семьи и всей России. Погибли на фронте старшие сыновья и зять, после чего сестра заболела неизлечимой нервной болезнью. Чтобы не видел своего разорённого имения, вытоптанного и засохшего сада, где когда-то маленький Максим пропадал в малине или собирал упавшие яблоки... Мать оказалась крепче, прожила ещё несколько лет после революции. У женщин другие отношения и с жизнью, и с Богом.
Максим признавался себе, что живёт по законам христианским не только потому, что они верны и других нет, а ещё и потому, что надеялся на своевременную смерть: и его, как отца, Бог убережёт смертью от невыносимой жизни.
Воронцов смерти не боялся.
Не испугал его вызов к Кутепову, даже если там его ждёт военно-полевой суд и расстрел.
Генерал жил в удобном, построенном специально для него, скромном домике. Из окон виден почти весь палаточный лагерь с линейками, грибочками, клумбами, далее — неласковый бушующий пролив. С другой стороны дома — строения и палатки для семейных и женщин, хотя для большинства из них генерал сумел найти место в городе, где был и госпиталь.
Оглядев капитана, замечаний не сделал. Сам, как всегда, выбрит, причёсан, мундир начищен — хоть на бал.
— Помню вас, капитан, по Перекопу. Вы там восстановили справедливость во время казни большевиков — спасли невиновных.
Наверное, ждал какого-то ответа, но капитан молчал. Тогда генерал продолжил, и в его голосе почувствовалось раздражение:
— Расстрелянных на берегу вы также считаете невиновными? И даже называете меня убийцей?
— Они расстреляны невиновными, ваше превосходительство. А вам не следовало бы поощрять порок доносительства — люди и так развращены до крайности. Пьянство, любовные извращения, злоба на ближнего...
— Вы забываетесь, капитан! Вы — офицер, и не мне объяснять вам принципы воинской дисциплины и необходимость контрразведывательной службы. Я не понимаю другого. Почему вы, такой разумный и принципиальный человек, не видите главного, ради чего я работаю, да и все мы. Главное — это спасти армию, вытесненную из своей страны и выброшенную на пустынную сырую землю полуострова, на грязный берег, в дождь и в холод. Я был потрясён, когда пароходы подошли сюда и предстояло высадить измученных, усталых, полуголодных людей на этот гиблый берег. Но я сразу понял, что людей могла спасти только строжайшая военная дисциплина, только работа по приказу, только жестокие наказания за невыполнение приказов, за нарушение дисциплины. Дисциплина и верность офицерским традициям — только это могло спасти армию. Люди должны были сразу понять это, и они поняли, когда за небольшую провинность я приказал расстрелять тех двоих. Вы их знали?