Мираж
Шрифт:
— Мужик? — строго поинтересовалась Марыся. — А дочка у него есть?
— Есть, — скромно подтвердил Леонтий. — Девочка лет десяти. Милая такая девчушка.
— Чего ж не поехать, если можно заработать, — сказал Дьяченко. — И людей посмотрю, и ридну Украину.
— Только там теперь стоит корпус Слащова. Наш Кутепов тоже не подарок — посмотрит, скажет: «По морде видно: большевик, повесить...» А этот псих, алкоголик, кокаинист.
— Да я и сам псих. Если что, так и выпью, и понюхаю.
Договорились, выписали
— У тебя повозка или извозчика будешь брать?
— Что вы, Леонтий Андреевич? Я ж хозяин. У меня своя лошадь, тачанка. Если что — и пулемёт поставлю.
— Довези меня до рынка.
— Зачем тебе на рынок, Леонтий?
— Я ж тебе говорил — человека одного хочу поискать. Должен появиться. Кстати, из твоих старых знакомых.
Сели с Дьяченко в тачанку, и Леонтий объяснил:
— Мы с тобой мужики, и ты меня поймёшь. Найдёшь на Тополевке девушку совсем молоденькую, чёрненькую, Леной звать. Скажешь — от меня. Она тебя и к отцу отведёт, и всё расскажет. Купи ей какую-нибудь вещичку — платочек, гребешок, бусики.
На рынке, на самом видном месте, стояла старушка в очках, в ветхом платье старых времён, в чёрной выцветшей шляпке и монотонно повторяла:
— Добрые люди, спасите от голодной смерти. Меня выписали из больницы. Я очень слаба, не имею никаких средств, все вещи продала, муж и сын погибли на войне. Добрые люди...
Леонтий положил ей в коробку тысячу рублей, и тотчас же кто-то положил рядом такую же тысячу.
1920. АВГУСТ
Дьяченко приехал в Каховку перед вечером, легко договорился с мужиком о ночлеге, разузнал цены, затем пошёл искать Тополевку. Не следовало бы идти по центральной улице — навстречу двигались трое пьяных унтер-офицеров, скорее даже не пьяных, а нанюхавшихся: красные потные лица, сумасшедший блеск в глазах, злобная активность слов и движений.
— Кто такой? Почему гуляешь? Почему не на фронте?
— Да грыжа вот у меня, господа унтер-офицеры. Рад бы на фронт, и выпил я за успехи нашей армии, за здоровье всех русских воинов и за ваше здоровье, господа.
— Мало выпил. Брешешь плохо. Видно, что дезертир.
— Возьмём его в контрразведку.
— Там ему и грыжу вправят.
Слащов хорошо знал: если каждый день праздник, то настоящий праздник надо особенно отмечать. «Борис и Глеб — поспел хлеб». Как не отметить? Вечером собрал своих за большим столом с бутылками, фруктами и вазами с кокаином. Уже засветло все были достаточно пьяны.
— Каховка — удачное место, — говорил Слащов. — Находимся на самой передовой позиции — красных без бинокля видно, и в то же время в полной безопасности, потому что Днепр — это Днепр. Редкая птица долетит до его середины. Его нельзя
Появившийся Молошкин доложил, что вместе с друзьями поймал дезертира.
— Давай его сюда, — приказал Слащов. — Допросим и расстреляем.
Дьяченко привели, когда Слащов уже забыл о нём и объяснял, что только он, генерал Слащов, знает, как можно форсировать Днепр, и он это сделает в ближайшее время, если, конечно, диктатор даст подкрепления. Он прорвёт фронт и вместе с полками окружит, уничтожит хвалёную Конную армию Будённого.
— Ты кто такой? — спросил Слащов. — Задержанный? Дезертир?
— Никак нет, ваше превосходительство. По случаю грыжи освобождён. Вот и бумаги. А работаю в фирме «Русский хлеб». Скупаем зерно, чтобы кормить население Крыма и нашу армию. А нынче не работаю — нельзя. Борис и Глеб. Но не успел выпить, как положено, — ваши меня забрали.
— Православный человек. Праздники знаешь. Налейте ему кружку побольше. Русский хлеб — это правильное дело. А то продают всю Россию иностранцам. Я говорил Кутепову, что надо навести порядок. Не послушал меня...
В этот момент загремели винтовочные выстрелы. Опытное ухо определило — не менее роты, а то и больше. Сразу же заработал пулемёт. Совсем близко раскатилось «ура-а!»
Около часа, в ночь на 7 августа, Правобережная группа войск 13-й Красной армии начала форсирование Днепра. Первые атакующие скрытно подплывали на лодках. В 5.30 утра инженерные части 52-й Латышской дивизии приступили к наводке моста.
Дьяченко всю ночь прятался в ямах, за крепкими заборами, за сараями и домами. Утром, когда стрельба поутихла и переместилась от реки к другой окраине посёлка, а через понтонный мост бежали красноармейцы, перекатывали лёгкие орудия и пулемёты, он осторожно начал пробираться к дому, где оставил лошадь. На небольшой улочке собралось человек 20. Что-то возмущённо выкрикивали мужчины, плакали в голос женщины. Дьяченко услышал: «Девочка Белоус побежала к нам за маленьким братцем, а какой-то солдат в неё гранатой...»
Окружённое потрясёнными людьми в дорожной пыли лежало тело девушки, разорванное пополам. Отдельно — голые ноги, забрызганные кровью, отдельно — остальное: кровавое месиво в лоскутах платья. Мёртвое личико девушки было чисто и печально.
Кутепов смотрел на карту с неподдельной озабоченностью и злобой.
— Тет-де-пон, — сказал он. — Уже более 10 километров. Великий стратег Слащов показал, что даже такую мощную водную преграду, как Днепр, под его руководством защитить нельзя. Я потребую издания приказа о том, что каждый военачальник, не выполнивший боевую задачу, предаётся военно-полевому суду.