Мир Родины
Шрифт:
Была ясная и холодная заря, когда они шли по городу. По улицам уже спешили первые пешеходы. Полиции не было видно. Безопасность здесь так сильна, но не столько, как в Лондоне. Они свернули за угол, и там, в конце обледенелой улицы, была гавань. Смутно виднелась корма рыболовного траулера.
– Куда нам? – спросил Ян.
– Вон в ту дверь, в контору. Они там уже должны знать.
Когда они приблизились, дверь открылась, и человек, вышедший из нее, повернулся лицом к ним.
Это был Сергуд-Смит.
Какой-то ужасный миг они стояли неподвижно, глядя друг на друга. Рот
– Конец пути, – сказал он.
Сара сильно толкнула Яна; тот поскользнулся на льду и упал на колени. В то же мгновение она выхватила из кармана пистолет и дважды, очень быстро, выстрелила в Сергуда-Смита. Он развернулся на месте и рухнул. Ян еще пытался вскарабкаться на ноги, когда она повернулась и побежала по улице.
Но проход уже перегораживали полицейские из Службы Безопасности, преградив ей путь и подняв оружие.
Сара выстрелила на бегу, затем еще и еще раз. Они ответили частым огнем, и она, скорчившись, упала.
Ян подбежал к ней, не замечая нацеленных пистолетов, и поднял ее на руки. На щеке ее был подтек грязи и крови, и он вытер его. Глаза ее были закрыты, и она не дышала.
– Я не знал, – прошептал Ян, – я не знал...
Он прижал к себе неподвижное тело, прижал крепко, не сознавая даже, что плачет. Не видя кольца полицейских. Не замечая Сергуда-Смита, который тоже стоял здесь, вцепившись в плечо пальцами, между которыми текла кровь.
22
Комната была белая: стены, потолок и пол. Безукоризненная и бездушная. Два кресла тоже были белыми, так же, как и плоский стол, поставленный перед ним. Стерильность и холод напоминали каким-то образом больницу, но это была не больница.
Ян сидел в кресле; руки его лежали на столе. Одежда на нем была белая, в белых сандалиях были ноги. Кожа его была очень бледна, словно решила служить владычествующей здесь белизне. Лишь красноватые круги вокруг глаз резко контрастировали с окружающей белизной.
Кто-то подал ему чашку кофе, и она покоилась на столе, зажатая в его пальцах. Он даже не пригубил, и кофе остыл. Глаза в красных кольцах невидяще глядели в пространство, хотя пространства не было, так как в комнате отсутствовали окна. Открылась дверь, и вошел служитель, весь в белом. В руке он держал резиновый подкожный шприц, и Ян не протестовал, или даже не заметил, когда служитель приподнял его руку, и лекарство сквозь кожу было введено ему в вену.
Служитель вышел, но оставил дверь открытой. Он тут же вернулся с таким же белым креслом, которое поставил на другую сторону стола. На этот раз он закрыл за собой дверь.
Прошло несколько минут прежде, чем Ян напрягся и огляделся, затем взглянул на свою руку, словно впервые заметив, что держит в ней чашку. Он поднес ее ко рту и сделал глоток, поморщившись – жидкость была холодной. Когда он отодвинул чашку, вошел Сергуд-Смит и сел в кресло напротив.
– Ты способен меня понимать? – спросил он.
Ян нахмурился на секунду, затем кивнул.
– Хорошо. Ты получил укол, который должен был тебя слегка освежить. Боюсь, некоторое время ты был без сознания.
Ян попытался что-то сказать, но
– Какой сегодня день? Ты можешь мне сказать какой сегодня день?
– Это не важно, – сказал Сергуд-Смит, махнув рукой. – Какой сегодня день, где ты находишься – все это не имеет значения. Нам предстоит обсудить с тобой кое-что другое.
– Я ничего не буду с тобой обсуждать. Ничего.
Сергуд-Смит громогласно захохотал, хлопнув пятерней по колену.
– Это весьма забавно, – сказал он. – Ты находишься здесь дни, недели, месяцы – счет времени не имеет значения, как я уже сказал. Важно то, что ты уже выложил нам все, что знал. Понимаешь? Все, что мы хотели знать, до последней мелочи. Мы тут провели столь утонченную операцию, а опыт накапливался десятилетиями. Должно быть, до тебя доходили слухи о наших камерах пыток – но эти слухи мы сами и распространяем. В действительности все проще и эффективнее. Наркотики, допросы, электронная техника – мы просто прочли тебя, только и всего. Ты вынужден был все нам рассказать. Что ты и сделал.
Гнев охватил Яна, как рукой сняв вялость.
– Я не верю тебе, Смитти. Ты лжец. А это процесс размягчения.
– Да? Ты поверишь мне, когда я скажу тебе, что он уже закончен. Тебе больше не о чем мне рассказывать. Ты уже сообщил нам все о Саре и о вашей тайной встрече на израильской субмарине, о твоем маленьком приключении в Хайленде, о космической станции. Когда я говорил «все, что знал», я имел в виду именно это. О людях, которых мы хотели арестовать, в том числе Соню Амарилио, отталкивающую личность по имени Фрайер, и других – все они уже взяты, и с ними сейчас занимаются. Некоторые, правда, еще не тронуты – они думают, что наслаждаются свободой. Как это делал ты. Я был очень рад, когда ты завербовался, и не только поличным причинам. Мы выловили немало мелкой рыбешки – но ты позволил нам проникнуть в самые осторожные круги. Наша практика проста: мы позволили этим маленьким группам формироваться, задумывать и вынашивать заговоры, мы даже позволяем кое-кому бежать. Иногда. Тем обильнее бывает потом наш улов. Мы всегда знаем, что происходит. Мы не проигрываем.
– Ты тошнотворен, Смитти. Я только что это понял. Тошнотворен и гнил, как и другие вроде тебя. И ты слишком много лжешь. Я тебе не верю.
– Это неважно, веришь ты или нет. Ты слушай. Твоему жалкому восстанию никогда не добиться успеха. Израильские власти информируют нас о своих юных мятежниках, желающих изменить мир...
– Я не верю тебе!
– Пожалуйста. Мы следим за каждым заговором, позволяем ему расцвести, подталкиваем к нему недовольных. Затем давим его. И здесь, и на спутниках, и на планетах. Они все пытаются, но не преуспевают. Они слишком глупы, чтобы хотя бы заметить, что они не самостоятельны. Спутники гибнут, если мы прекратим снабжение. Ведь это сверхэкономично, когда на одной планете разработка недр, на другой – промышленность, на третьей выращиваются продукты. Чтобы выжить, одна нуждается в другой. А мы контролируем взаимоотношения. Начинаешь ты, наконец, понимать?