Мир Ольги
Шрифт:
В огороде
Такая жара, что расплавились пальцы,
Сведенные на черенке
Лопаты тяжелой. И сколько ни пялься,
Но все же копайся в тоске
На этом зачахшем своем огороде,
Где лишь лебеда и осот.
Чужая коза неприкаянно бродит,
Сухую травинку сосет.
Я жду урожая, как будто рожаю,
Но будет ли толк без любви?
Еда дорожает, но здесь я чужая,
Забыта козой и людьми.
Картошка,
И мелкий, тщедушный севок…
Я землю вот эту взобью, как подушку,
И выращу много всего!
Забор
Два ведра зелёной краски
И один забор,
Старый кот глядит с опаской
На меня в упор.
Тихо воют в огороде
Злые кабачки,
Помидоры не доходят,
Дохнут от тоски.
Нет, меня не любит вроде
Сельская фигня,
Тихо плачу в огороде
На исходе дня…
О тех…
Пойдём, помолимся, дружище,
Туда, где дерево в тоске,
Где голос основанья ищет,
Но все висит на волоске.
Помолимся, по крайней мере,
О тех, кто выпал из гнезда,
Кому в лишенном чуда мире
Всевышний козырей не сдал.
Как докричаться нам до Бога
В своей, забытой им, глуши,
Мы и хотим совсем немного:
Любви и света для души.
Имя
Я Ольга, Хельга… В имени моем
Варяжский отразился окоем
И слышится глухой набат набега.
Мы приходили править на Руси…
Но где теперь мы? Господи, спаси:
Мы растворились – черное на белом.
Прозрачен, но не призрачен мой мир,
В нем прадед, лейб-гвардейский канонир,
Соседствует с потомком крепостного.
А в дальней тьме бесчинствует монгол…
Все принял род мой и перемолол,
И потому крепка моя основа,
Но как понять, когда судьба трудна,
И подо мной качается страна,
Служить которой я была бы рада?
Пускай хотя бы тихие слова
Я принесу, и буду в них права,
Они – мои награда и отрада.
Я Ольга, только власть не для меня,
Сама собой не правила ни дня –
Дала свободу и душе, и телу.
Все в имени своем узнала я!
И викинга суровая ладья
Придет за мной к последнему пределу.
Дядя Коля
Последний мужик в умирающем нашем селе,
Печник
Выходит погреться на солнце – картохой в золе,
Такой же обугленный, с яростным глазом зеленым.
Когда-то он русскую печь поднимал от души,
В том доме, где пряталась я, вся из боли и страха.
Меня тормошил, и стакан за стаканом глушил,
Ругался и пел, и как будто дымилась рубаха…
Он смотрит на солнце и видит… А явь или сон,
Не так уж и важно, и хочет он только покоя.
В его телогрейку уткнусь побелевшим лицом
И тихо скажу: "Ты держись, ты живи, дядя Коля!.."
Мяв!
Когда ко мне зимой прибилась кошка
И привела измученных детей,
Была я словно голый нерв без кожи
И видеть не могла чужих людей.
Но эта неподъемная забота –
Мороженные уши и хвосты –
Меня отогревала отчего-то,
Хотя и были коготки остры.
Порой вся эта чёртова семейка,
Мою еду на части разодрав,
Съедала всё, и отобрать посмей-ка:
Немедля раздавался грозный мяв!
Но ввечеру, устроившись под пледом,
Они включали пламенный мотор,
И засыпала я за ними следом,
И страшных снов не видела с тех пор.
Теперь живу бесстрашно и упрямо,
Пока меня от всяких бед хранят
Седая кошка – ласковая мама,
И чёрный кот, и ярко-рыжий брат!
Воинство
История репьями колется,
И за околицей моей
Опять в намёт бросает конницу
Неукротимый Берендей.
Давно в пространстве нашем мира нет,
Безумен враг и рвётся в бой,
Но ступа яростно пикирует
С пилотом Бабою Ягой.
Врагу усталому напиться бы,
От жара глотки ссохлись аж,
Но заминирован копытцами
Весь окружающий пейзаж!
Бежали конные и пешие,
И водяные вслед палят.
Ведут кикиморы и лешие
В плен перепуганных козлят…
Храня своей земли достоинство,
На этом крайнем рубеже
Застыло сказочное воинство,
Поскольку некому уже.
Предрассветное
Темнее всего перед рассветом
Я живу – доживаю за краем земли,
Где «Сапсан» не нарежет пространство ломтями,