Минер
Шрифт:
«Вы ошиблись телефоном», — буркнул в ответ Минер, так как не умел пользоваться случайным везеньем и не оценил даже того, что ему дали искупаться, прежде чем побеспокоить.
«Нет, я не ошиблась, — настаивала неизвестная. — Мне сказали, он живет в этом номере».
«Мм-м… — произнес Минер. — Значит, он выехал».
«Не может быть!» — возразила девчонка. Но все тем же голосом, разумеется, без досады. Минер не знал еще, что таким образом завязывают иногда знакомства девочки из вестибюля, которых он, ручаюсь, попросту
Минер сказал:
«Гм. — И добавил: — Я только что вселился в этот номер».
А в ответ ему:
«Да? Тогда, может, это мне вас рекомендовали? Вы не смогли бы спуститься в вестибюль? Я буду ждать у второй колонны справа от входа. У меня платье беж. Каштановые волосы… Я буду с мимозой в руке».
Минер долго соображал, что, зачем, потом к нему пришло наконец, какое-то просветление.
«Я спущусь… Только подойдет супруга…»
Договорить он не успел. В трубке щелкнуло. Запикали гудки.
Минер лег на кровать и стал размышлять, какой должен быть цвет у «платья беж».
В связи с этим случаем мы бы, конечно, высказали Минеру наши соображения по поводу его реакции на приятные голоса. Но, к сожалению, мы должны были выведать историю его дальнейших похождений.
А он два следующих дня честно посвятил экскурсии: Третьяковка, Пушкинский музей, Кремль, ВДНХ, кинопанорама, стереокино, где и замыкается чаще всего традиционный круг провинциала. Если вы бывали в Москве, вы, я думаю, тоже проделали однажды этот маршрут. Так? А потом часа два потолклись в ГУМе и решили, что теперь знаете Москву от и до: со всеми ее плюсами и минусами? Д-да.
От обязанностей туриста Минер отделался и вздохнул с облегчением.
Закупил у входа в гостиницу десятка два газет и журналов, поднялся на этаж, договорился, чтобы ему принесли в номер бутылку коньяка, и около двух суток нигде не показывался.
Первое время читал (возможно, представив себе, что бодрствует где-нибудь в одной из точек нашего побережья), потом, когда все — от страницы до страницы — было прочитано, заложив руки за голову, лежал, глядя в потолок.
Но впереди была еще уйма времени, и отсидеться в гостинице ему бы не удалось.
Люди, которых не манят к себе пляжи, усеянные блондинками неизвестного возраста, навещают, как правило, родину. Об этом Минер слышал. Но желания посетить город, где он родился, не появлялось у него.
(Причину этого мы косвенным образом узнали позже.)
Однако лежать было невмоготу, он поднялся, зашагал по своим необъятным апартаментам из угла в угол и к вечеру второго дня вышагал-таки идею побывать на родине.
Идея появилась, как видите, не вдруг, но раз уж она появилась, тянуть с ее решением Минер не стал и, побросав свои нехитрые пожитки в чемодан, тут же сдал ключ от номера коридорной.
В вестибюле заметил у второй колонны от входа каштановые волосы и мимозу в руке. Отметил для себя: «Вот оно какое —
Странные ощущения вызывают иногда местечки, где мы начинали свои первые путешествия: через порог и под кровать.
Кажется, рос ты в большом городе, и удивительно, что о существовании его мало кому известно. Единственное кирпичное здание горкома (в два этажа) вспоминается как небоскреб, пустырек напротив — площадью, а карусель в парке — каруселищей.
Каково же бывает убедиться через много лет, что городок твой — с палисадниками и огородами возле беленьких, в два-три окошка хат — махонький и тихонький, лишь выдержкой и долголетием дослужившийся до звания города.
Это потому, должно быть, что сначала мы на все глядим снизу вверх. А где-то взрослеем на чужбине и не догадываемся, что растем при этом. Надо бы чаще наведываться нам в эти забытые нами местечки.
Минер свой город видел в последний раз, когда откатилась от него линия фронта, — видел наполовину разрушенным и сожженным, но в памяти он жил для него городом детства: большим, просторным. И хотя он давно был восстановлен, даже посолиднел, а выглядел все-таки безнадежно крохотным.
Двухместный номер в гостинице с двумя железными кроватями и тумбочкой посредине мог бы посоперничать с нашим жильем на точке.
Но Минер, поставив перед собой задачу, редко отвлекался на второстепенные явления и вряд ли был способен к аналогиям.
Оставив чемодан и шинель, он глянул в крохотное зеркальце над раковиной в туалете, вышел на крыльцо и, припомнив дорогу, скоро уже шагал к намеченному пункту своей новой поездки: на угол двух Березовых улиц — первой и второй, где раньше был его дом, а потом пепелище, от которого теперь и следов не сохранилось.
Обуглившееся бревно, что запомнилось ему, кто-нибудь спалил в тот же год, потому что не было дров. А на месте, где щурился из-за тополей его, Минера, дом, — стоял теперь новый, и не с двумя окошками на улицу, а с четырьмя…
Интересно, остается хоть что-нибудь от нас в пространстве, где мы были? Нет? А почему же тянет войти в него — с минуту, да побыть?.. Я признаю одно-единственное суеверие: считаю понедельник тяжелым днем, но относительно наших следов в пространстве, по-моему, есть еще что-то неисследованное.
Минер без стука открыл калитку и шагнул на крыльцо.
«Здравствуйте», — сказал вышедшей ему навстречу женщине.
А она спросила, кого он ищет.
«Я? Никого, — ответил Минер, и сам удивился нелепости своего ответа. — Если можно, я войду ненадолго…»