Милюль
Шрифт:
Так они и замерли, целуясь посреди коридора, и никакая качка не могла уже разорвать их объятий. Тут, совершенно некстати появился стюард. Он деликатно кашлянул в кулак, не подозревая, что уподобляется в сей миг библейскому богу, низвергнувшему мужчину и женщину из райских кущ на грешную землю. Юлия Ивановна смутясь, отвернулась. Сергей Пантелеймонович, напротив, проявил мужественное рыцарство. Он оградил Юлию Ивановну от наглого взора супостата мощным плечом и спросил наглеца:
– Чего тебе надобно, голубчик?
Стюард изобразил смущение и даже притворно покраснел. Но по его глумливым речам вскоре стало ясно, что ничерта
– Господа, шторм усиливается – сказал он довольно развязным тоном – в силу некоторых обстоятельств, мы вынуждены идти бортом к волне. Корабль будет сильно качать. Во избежание травм капитан настоятельно рекомендует всем пассажирам вернуться в каюты и принять горизонтальное положение.
Стюард стоял по центру коридора и умудрялся не кидаться на стены. Сергей Пантелеймонович, которому подобное равновесие давалось с трудом, строго обратился к нему:
– Милейший, мы как раз тебя ищем.
Тут Юлия Ивановна вспомнила, что именно стюарда они только что отправились искать, и спросила его прямо, без обиняков:
– Вы зачем оставили выход без присмотра? У нас мальчик шести лет, будущий офицер, выбежал на палубу и мы его еле вернули!
– Прошу извинения, мадам – ответил мошенник – господа из третьего нумера отказывались покидать палубу. Мне пришлось долго их уговаривать. Наверное, в это самое время я и не уследил…
– Можешь не оправдываться – благородно простил его Сергей Пантелеймонович – юному герою даже полезно ощутить силу стихии морской. Ты мне, лучше вот что скажи: Не будет ли у тебя какого лекарства от морской болезни? У нас тут малые дети, так что…
– Сию минуту по каютам разнесут лимонные леденцы. Не извольте беспокоиться. Я уже послал в ресторан человека. Единственно, я опасаюсь, он там может замешкаться, а через некоторое время выходить на палубу станет опасно. Придётся как-то потерпеть.
– Ну, это – форменное безобразие! Я вот сейчас пойду в каюту и свяжусь по телефону с капитаном – припугнул стюарда Сергей Пантелеймонович.
Стюард изобразил испуганное лицо:
– Ах, да, конечно, я сам сейчас же отправлюсь в ресторан! – он развернулся и стал удаляться, по-морскому борясь с качкой. Когда он открыл дверь и скрылся за нею, Сергей Пантелеймонович сказал задумчиво:
– Судя по упадку дисциплины, сильная буря надвигается.
– Вы полагаете, нависла какая-то опасность? – спросила Юлия Ивановна.
– Судите сами, Юлия Ивановна – если бы никакой опасности, зачем подчинённому спорить с начальством? Тот, посланный человек, давно бы уже вернулся из ресторана. А когда опасность, то своя шкура дороже должностных условностей.
– Но это только у лакеев так заведено – возразила Юлия Ивановна.
– Так, если бы на корабле были одни лишь благородные люди, никто бы надвигающейся опасности и не заметил.
– Неужели мы потонем?
– Вот, тоже, глупости! – Сергей Пантелеймонович прыснул в бороду, но, взглянув в расширенные очи Юлии Ивановны, поправился – Оставьте эти настроения. Только по палубе ходить опасно. Тут же мы как у Христа за пазухой.
Они смотрели друг другу в глаза и, чёрт знает, какое электричество металось по коридору меж ними. Юлия Ивановна видела спокойный, умный, и слегка лукавый взгляд большого сильного мужчины. Его же взор неуловимо скользил по слегка раскосой линии её век, задерживаясь на каждой реснице. Вместе с тем – он всем сердцем ощущал
Сергей Пантелеймонович вздохнул судорожно и сказал голосом, полным боли и мольбы:
– Пойдёмте ко мне в каюту!
Юлия Ивановна не нашлась, чем возразить. Они молча ворвались в восемнадцатый нумер и, не сговариваясь, кинулись друг другу в объятия. Что делать? Эти любящие сердца были созданы друг для друга.
Рак-рассказчик, он же рак-отшельник пафосно возвёл обе клешни к небесам и торжественно заголосил:
– Есть на земле вещи несоизмеримые, ибо существуют сами по себе и соизмерять их друг с другом невозможно! Но, несмотря на свою несоизмеримость, они подобны, потому что потрясают воображение, живут одними законами вселенной и являются проявлениями божественного промысла! Принято считать, будто природная стихия есть нечто несокрушимое, неуправляемое и даже опасное. Людям свойственно преклоняться перед стихией, иногда вступать с нею в борение, даже пытаться её покорить, но всё равно в результате вновь преклоняться перед её мощью, неистовством и неизмеримостью.
А я вам так скажу: шторм, бушевавший за бортом корабля, был в тот миг ничем по сравнению с той страстью, которая разгорелась промеж Юлией Ивановной и Сергеем Пантелеймоновичем. Пароход кренило то вправо, то влево. Плотные и безжалостные морские валы ударяли в борт, сотрясая металлический корпус.
Стороннему наблюдателю показалось бы, может, что нет ничего опаснее и вреднее для корабля, чем эти безжалостные атаки взбеленившейся воды. Стороннему – да. Но не нам. Мы-то знаем, что в этот самый миг внутри корабля, а точнее в каюте номер восемнадцать разыгрывалась куда более неудержимое и неуправляемое действо! Никакой, даже десятикратно усиленный шторм не мог бы помешать той стихии, которая бушевала в восемнадцатом нумере! И уже не ответить: от шторма ли вздрагивали бокалы и бутыли в баре? От шторма ли тряслись и дребезжали окна в каютах? Шторм ли напрягал многочисленные заклёпки судна, носящего имя известного русского полярника?
Знал ли капитан, мужественно стоявший в этот миг на мостике, тот самый капитан, который одним видом потряс воображение маленькой Милюль, до чего ничтожна его борьба? В то же самое время, когда нос корабля то и дело нырял в пучину, когда волны перекатывались через палубу, и порой мерещился девятый вал, внутри находились люди, которым не было до того никакого дела. Стихия, захватившая их, была в сотни, в тысячи раз сильнее, но они не боролись с нею, а, находясь в её власти, сами её создавали.
Корабль то взмывал вверх и стонал всеми своими железами на гребне великанской волны, то проваливался в саму преисподнюю так, что тёр килем лысую башку сидящего на дне морского царя. Не знаю, пароход ли стонал, и Нептунова ли голова билась об его днище? Нет, мои милые, объяснения происходившему в каюте номер восемнадцать и нет приборов для измерения его продолжительности. Может быть, оно длится до сей поры? Вполне может быть, ибо речь идёт о параллельном существовании двух стихий. Никому неизвестно, чья стихия, морская, либо человеческая взяла бы верх, но тут раздался, как всегда неуместный стук в дверь каюты.