Милорд
Шрифт:
Мартин молчал. Ему хотелось признаться, рассказать, что вчера произошло. Исповедаться, уместив в слова совершенное преступление, выбросить его в воздух и позволить раствориться. Рассказать, что на самом деле сделал Виктор и что в этот момент делал сам Мартин, и почему Мари так горько рыдала в кресле.
Почему он уверен, что совершил убийство, и почему от этого никогда не отмыться.
Но это означало бы сделать случившееся бессмысленным. И Мартин не говорил ни слова.
Ника вдруг села на пол, прислонилась спиной к ножке
— «Убей меня». «Возьми нож, вырежи букву у меня на спине, нет, поглубже, помедленнее, нет, смотри в глаза в зеркале, а теперь мы с ним поменяемся местами», — монотонно заговорила она. — «Убей меня, я страдаю». «Не убивай нас, иначе заставлю его страдать». «Соври ему», «соври мне». Я просто хотела помочь парнишке с умирающей собачкой. Теперь сижу здесь и выслушиваю от тебя… Он мне выбил зуб и вывихнул по одному четыре пальца. Я не могла карандаш держать полгода, думала больше не смогу рисовать. И сейчас ты просишь ему врать. Как на счет убить меня, а, Мартин? Я знаю, где у него еще лезвия.
Он молча разглядывал частые темные пятна на рубашке и выступающие свежие — на бинте, которым была замотана его ладонь.
…
Виктор потерял сознание на парковке. Мартин пришел в себя на асфальте за внедорожником, в луже ледяной дождевой воды. С трудом встал, добрел до театра, долго искал Нику — она пряталась от дождя под крыльцом черного входа, держа на коленях сложенный пиджак. Мартину пришлось переодеть рубашку задом наперед и надеть пиджак, чтобы спрятать пятна крови.
— Он убил ее, да? — спросила она, дергая пуговицу на своей манжете.
— Да, — спокойно ответил Мартин.
— Почему тогда ты не рядом с трупом? Я думала… ты сделаешь все, чтобы его поймали.
— Милая, — вздохнул он, — если бы я знал, где сейчас труп — обязательно сидел бы рядом и еще хохотал злодейски, чтобы меня точно заметили. Но трупа, черт возьми, нигде нет. И милиции до сих пор нет. Я могу попробовать сдаться, но его скорее всего отпустят. А мстить он будет тебе.
Потом они долго искали в темноте портмоне — у Виктора в карманах, кроме пары номерков и зажигалки, ничего не было. Даже мелочи на электричку не нашлось.
До дома они добрались с первыми лучами рассвета.
…
Мартин представлял, что думает о нем Ника. Представлял, что будет делать Виктор, когда очнется, и ему было мерзко. А еще он чувствовал себя полным идиотом — его жизнь превращалась в череду нелепой, гротескной лжи и абсурдных случайностей. Виктор из беспомощного ребенка превратился сначала в озлобленного подростка, затем — в хладнокровного социопата, а потом умудрился за несколько лет полностью потерять над собой контроль. Мартин вспоминал убийство Мари — расчетливое, спланированное, поставленное как совершенная пьеса в ее честь. А вчера тот же человек, не помня себя, бросился на парковку убивать девушку, которую видел впервые в жизни.
Риша, которую Мартин всю жизнь защищал и берег, сбежала от него, бросив годы теплой дружбы и любви на подоконнике.
Ее мать, из-за
А теперь Ника, девушка, которую Мартин почти не знал, обвиняла его в жестокости, презирала его, и была не так уж неправа.
— Я пытаюсь все исправить, — наконец ответил он. — Я не могу… если буду с тобой откровенен — он все узнает и ничего не выйдет.
Он устал и, кажется, успел простудить спину, лежа на асфальте. Все, чего хотелось — упасть хоть рядом с кроватью и спать. И лучше бы никогда не просыпаться.
Ника смотрела тяжелым взглядом снизу вверх и молчала. Ее лицо словно окаменело, казалось, если притронуться к ее щеке — пальцы лягут на мрамор.
— Часто он употребляет? — глухо спросил Мартин, сдаваясь. Он лег на край кровати и из последних сил смотрел в серую стену, понимая, что стоит ему закрыть глаза — сознание покинет его.
— Наркотики? Очень редко… реже, чем говорит. Он много пил, пока ты… не потерял память.
Мартин только досадливо дернул уголком губы. «Потерял память», очередной глупый спектакль, чтобы оправдать появление настоящего «Милорда», который будет задавать вопросы и не будет знать правил игры. От лжи тошнило, как от патоки.
— Но Лера говорит, когда он приехал — совсем не сдерживался какое-то время… у него раньше были припадки, часто, — продолжила Ника. — И тогда всем было очень плохо. А еще раньше от его дури по всей квартире вонь стояла, пока он не накопил на вытяжки и не научился все проветривать… а Лера запахи до сих пор плохо чувствует, ты знал?
— Нет, — ответил Мартин, прислушиваясь к чувствам, которые вызвала эта новость. Затошнило сильнее. — Это он убил ту девочку в городе. Про которую писали в газетах.
— Но он совсем по-другому… — начала Ника.
— Забудь, нет никакого «его», — поморщился Мартин. — Если бы ты видела, что он сделал… а ведь раньше не уродовал никого, ему хотелось, чтобы было красиво… У тебя осталась программка? Он свою куда-то дел.
Ника молча встала и подошла к шкафу. Через несколько секунд вернулась со смятой серой брошюркой, сложенной втрое.
Мартин, с трудом сфокусировав взгляд на строчках, медленно прочитал весь список ролей. Роль Мари числилась в афише, но имени актрисы, которая ее исполняла, напротив не оказалось. Он решил, что это какое-то театральное суеверие. Не могло же это означать, что Мари в самом деле вышла вчера на сцену.
Но почему она, увидев Виктора, испугалась и сбежала, словно узнала его?
Каждая мысль была шариком дроби, засевшим в голове. Мартин никак не мог ухватиться ни за одну, вытащить, рассмотреть — они сидели глубоко и разливали вокруг раскаленную пульсацию. Не выдержав, он закрыл глаза и засыпая — или теряя сознание — успел почувствовать, как Ника легла рядом и прижалась к его спине. И от этого прикосновения лопнула натянутая в душе струна, делящая ее на две части — ту, что усмехалась в кресле и ту, что пустыми глазами смотрела в стену. Перед тем, как провалиться в черноту, Мартин почувствовал, как горло обожгла горечь.