Милорд
Шрифт:
«Например, чье-нибудь красивое личико», — подсказала Мари.
— Так ты…ты это сделала не из-за… не из-за меня? Не потому что я пытался умереть? — он наконец нашел правильный вопрос.
— Скажу честно, Мартин, твои провалы в памяти причиняют массу неудобств.
— Прости, я… так это не из-за меня?
— Я… — она окинула его быстрым отчаянным взглядом. — Я должна… врать тебе. Он заставляет меня, — быстро заговорила она, прижавшись к его руке, — снова и снова повторять, когда ты опять теряешь память, что я убью себя, если вы оба умрете. Но я… прости меня, я никогда
«Можешь вешаться, котенок — в петлю она не полезет. А может и полезет. Ой, ты злишься, славный, сексуально — как строгий учитель… но твоему другу злая мордашка идет больше».
Мартин, проигнорировав Мари, скользнул взглядом по лицу Ники и сжал ее плечи.
— Послушай… я все продумал. Помнишь, я обещал, что он тебя больше не тронет? Я знаю, как сделать, чтобы это действительно стало так.
— Я не стану тебя убивать, — устало отозвалась она. В ее голосе появилась пепельная обреченность, с какой она говорила с Виктором.
— Послушай… я прошу… не того, что раньше. Не надо делать это незаметно. Я прошу тебя сделать это только в одном случае, при совершенно… определенных обстоятельствах. И никак иначе.
Он по-прежнему не мог заставить себя посмотреть ей в глаза. Лгать Нике, которую он представлял, получалось убедительнее, чем Нике, которая стояла рядом. А от убедительности этой лжи зависело слишком много.
— Каких же? — Мартин мог поклясться, что слышит в ее голосе сарказм.
— Я нарисую крестик — на рубашке, на пиджаке, в чем тогда буду. Маленький, прямо напротив сердца, — он постучал кончиком пальца по тому месту, где собирался рисовать. — Где-то рядом, где ты сможешь быстро найти, будет лежать пистолет. Я покажу, как…
— Умею, — перебила она.
— Еще проще. Выстрелишь в крест, это будет… быстрая смерть. Не будешь бояться, не будешь слушать, что я буду говорить.
— Что ты еще от меня хочешь? Что вы оба от меня еще хотите?! — прошипела она, остановившись прямо перед ним. — И посмотри на меня наконец!
Мартин заставил себя встретиться с ней взглядом. Ника стояла перед ним, лохматая, злая и бледная до серости. Она кусала губы, часто и глубоко. Кровь блестела на истерзанных зубами губах, яркий красный акцент на белом лице.
Он поймал себя на мысли, что красный ей не идет, и что больше всего ему хочется взять салфетку и вытереть кровь, вернув лицу привычную гармонию.
А боль… да что боль. Мартин давно перестал понимать, кого нужно беречь от нее, кому причинять, а кому просто позволять испытывать. И все же сейчас, за глупым секундным желанием вытереть кровь с ее лица, пришло другое — забрать или разделить ядовитое отчаяние в ее глазах.
Он не знал правильных слов, снова. Люди шли мимо не оборачиваясь, лишь иногда задевая их плечами и сумками. Ника стояла, опустив руки, и капля крови стекала по ее подбородку.
Ненависть к себе кольнула, словно снег, брошенный ветром в лицо, а потом затихла, задавленная
Победный визг и приглушенные перчатками аплодисменты Мари заглушил одобрительный гудок проносящейся мимо машины.
…
Виктор шел, не разбирая дороги. Он был в бешенстве — сначала таблетки, которые оставил ему мелкий паршивец, как-там-его, подействовали совсем не так, как должны были, и он провалялся в каком-то мутном забытьи до полудня.
Еще и обнаружил себя стоящим посреди улицы, в карнавальном зеленом пиджаке Милорда. Пиджак раздражал физически, до зуда. Он сразу сорвал чужую вещь, но его не покидало желание снять еще и рубашку и расчесывать кожу до тех пор, пока под ногтями не останется все, что успело налипнуть — чужая жизнь, чужие прикосновения, неправильные, неестественные… Мартин даже не удосужился погладить рубашку, еще и надел за каким-то чертом постиранную вечером — скорее всего, одевался не думая. Не думая о рубашке, разумеется, а это, по мнению Виктора, была самая важная мысль в начале дня. Мятая рубашка, даже просто попавшаяся на глаза, способна испортить настроение на всю следующую неделю.
И Ника выглядела чем-то ужасно довольной и все время облизывалась, растирая кончиком языка кровь по искусанным губам. Виктор пытался вспомнить, произошло ли между ней и Мартином ночью что-то такое, что вызвало бы эту глупую ухмылку и заставило ее изуродовать себе лицо, но не мог вспомнить ничего подобного. К тому же вместо благодушного, ленивого удовлетворения, какое обычно наступало после секса, он чувствовал раздражение, смешанное с глухим желанием. Правда Ника никакого вожделения не вызывала. Он ненавидел ее в этот момент, и только люди вокруг заставляли держать себя в руках. Виктор специально выбирал самые людные улицы — в глухой подворотне он, пожалуй, совершил бы еще одно убийство.
«Ты же сам хотел, чтобы она досталась Мартину, — уговаривал он себя. — Она нужна для плана, и ни для чего другого. И ты все равно собирался подыхать. Что хочешь после себя оставить — ворох сентиментальных воспоминаний?»
Но ничего не выходило — его душила ревность, и от низменности этого чувства он злился еще больше.
Он-то думал, что не способен испытывать нечто подобное. В конце концов, разве не представлял он себе Ришу в объятьях всех знакомых ему мужчин, чувствуя при этом только глухую усталость?
Но не потому ли эти фантазии отзывались равнодушием, что та любовь действительно перегорела и потеряла прежнюю власть?
К тому же Мартин, естественно, не подумал о сигаретах. Пришлось остановиться и поискать взглядом магазин. Задержки хватило, чтобы злость, от которой он пытался сбежать, догнала и положила теплые ладони на виски.
— Что он тебе говорил? — с отвращением выплюнул он.
— Просил тебя убить, — улыбнулась Ника. Он давно объяснил ей, что чувствует любую ложь.
— А ты?..