Милорд
Шрифт:
— Он так тебя любит… До сих пор так любит тебя…
— Умолкни. Не можешь помочь — молчи.
— Какой хороший совет. Может, он годится и для тебя? Уходи в свою темноту. Не терзай себя больше.
Мартин оставил пассаж без ответа. Если голосом Мари и приспичило говорить его подсознанию, то прислушиваться к нему он точно не хотел.
Задумавшись, он сел в кресло. Вздрогнул и встал — кресло было пустым. Ни следа чужого присутствия, даже шлейфа приторно-пудровых духов в воздухе. Только пуговица все еще
— Конечно, ей неоткуда здесь взяться. Но черт возьми, почему Мари? Почему не Рита, перед ней мне гораздо больше стыдно… Мари со своим театром, маркиза, чтоб ее, де Мертей… С театром… — шептал он, глядя на красные отсветы на углях.
Мари, женщина, которая умела рассказывать истории и заставлять других их проживать. Беспринципная и амбициозная Мари, ставшая первой «Офелией» Виктора. Серые волны, белые цветы и красный шлейф на воде — все, что осталось от нее.
Или нет?
Театр.
Истории, которые проживают другие.
«Ты не лжец, Мартин. Ты рассказываешь сказки» — сказал ему Вик там, в темноте.
— Расскажи мне, взрослому, сказку… — прошептал Мартин.
Мысль была тонкой, туманной нитью. Он боялся прикоснуться, чтобы она не растаяла в воздухе, не оставив следа.
Но чтобы эта мысль стала осязаемой, ему нужно убедиться, что ей стоит становиться такой.
У него мало сил. Удивительно, что он вообще мог создавать что-то после того, как они с Виктором окончательно потеряли веру в чудеса. Может потому, что его миражи никогда не были чудесами.
Потому что сказочные иллюзии и кошмарные видения имеют одну природу.
Он встал с кресла и несколько минут смотрел в проем, водя кончиками пальцев в сероватом свете. Сначала на кончиках пальцев дрожал белый туман, рвущийся в проем. Затем туман начал принимать очертания, и Мартин чувствовал, как он сопротивляется, не желая становиться той, чей образ вырывался из сердца. Как боль начинает медленно давить на запястья, как обжигает пальцы, будто полоснули хлыстом.
Мартин думал, что ничего не выйдет. Что образ растает, как бабочка, которую он так и не смог призвать, что этой болью он только ослабит себя и ничего не добьется…
А потом все закончилось.
У него получилось. В проеме стоял призрак девушки в сиреневом платье и белом венке. Мартин подошел снял венок, коснувшись прохладных цветов. Бросил в камин.
— Скажи что-нибудь, — потребовал он.
— Мне очень жаль, — тихо отозвалась Риша.
В ее голосе он не слышал эмоций. Это не человеческая отрешенность Ники — звон пустоты в душе.
Чуда не получилось. Шмели, бабочки и Орест получались живыми, а это — лишь кукла, его воспоминание о Рише, нарисованное в проеме.
Он протянул руку, коснулся ее щеки — кожа была прохладной, словно Риша замерзла. Или умерла.
Закрыв глаза, Мартин обнял ее, пытаясь согреть.
Риша замерла в его объятиях, холодный призрак, которому не стать живым. Он не чувствовал биения сердца, тепла или дыхания, ничего, что сделало бы ее настоящей. Слова не помогли.
Мартин не разжимал объятий и не открывал глаза. Осталась всего одна идея.
Виктор твердил, что он — Бог, но он совсем забыл, что рано или поздно Боги приносят себя в жертву своим созданиям или умирают. У Мартина ничего не было. Только зыбкая надежда, что у него получится. Что этот мотылек не растает прежде, чем он попробует.
Сделав шаг назад, он протянул к проему руку. Созданный предмет послушно отозвался прохладной тяжестью на ладони.
Бритва. Такая же как та, которой Виктор убил Мари. Еще одно воспоминание, предмет, который он уже создавал не желая этого.
Мартин, вздохнув, раскрыл бритву и, стараясь не думать, чем это может кончиться, сжал лезвие.
Боль растеклась по коже, колючая, но далекая и приглушенная. Он успел с сожалением подумать, что ему не удастся так просто удовлетворять стремления Виктора. А потом сложил ладони, позволяя им наполниться кровью. Протянул Рише:
— Пей.
Она стояла, не двигаясь и бесстрастно смотрела пустым бледно-голубым взглядом.
— Я сказал пей! — повторил он, с удивлением различив в собственном голосе рычащие нотки.
Он никогда не говорил так с Ришей. И не стал бы говорить, но он ясно понимал разницу между иллюзией и реальностью. И когда она коснулась прохладными губами его ладони, Мартин не ощутил ничего, кроме отстраненного интереса.
Риша подняла на него взгляд, пронзительно-голубой, как весеннее небо. Мартин тщательно вытер руки платком, а потом кончиком пальца стер с ее потеплевших губ черный след.
— Я тебе не верю, — сказал он.
— Мне жаль! Слышишь?! Да, мне жаль! — выкрикнула она, и на глазах ее выступили слезы.
— Отлично. А теперь иди туда и скажи Виктору… Прочитай ему «Человек и море».
— Что?
— Прочитай ему «Человек и море» Бодлера, из твоей чертовой книги, — с нажимом повторил Мартин.
Кивнув, Риша развернулась и шагнула в проем.
Мартин хотел подойти и попробовать посмотреть, что у него получилось, но не смог. Его жестоко мутило, а комната все больше расплывалась перед глазами.
«Да что я вообще могу», — подумал он, бессильно опускаясь в кресло. На подлокотнике осталась широкая смоляная полоса.