Милорд

Баюн София

«Я все еще здесь, слышишь?» — сказал он, протягивая руку к проему.

Он не знал, было это жалостью, или попыткой узнать, чем обернется для него такой поступок.

Безусловно, это Виктор. Не Виконт, не некая третья личность, забравшая сознание. Мартину хотелось бы оправдать его, успокоившись мыслью, что есть некий враг, делающий Виктора чудовищем, но это не так. Виктор сам был чудовищем, и Мартин не мог понять, правда ли он борется с собой, или это часть игры.

Он рывком сел и сделал глубокий судорожный вдох. Воздух со свистом проник в легкие, обжег холодом лицо.

Виктор

просидел несколько секунд неподвижно, глядя широко раскрытыми глазами в темноту. Потом медленно закрыл глаза и улыбнулся. Вода стекала по лицу, словно слезы.

— Я же сказал тебе молчать.

«И что же ты будешь делать?» — с интересом спросил Мартин, неосознанно радуясь, что самоистязание прекратилось.

Виктор обвел губы кончиком языка, слизывая воду. Что-то тянуло под сердцем, от запястий к кончикам пальцев.

Что-то звериное билось в его душе. Крыса, вырвавшаяся наружу, подняла окровавленную морду и повела чуткими усами.

— Я покажу, — сказал Виктор, и в его голосе скользило фальшивое огорчение и поддельная нежность.

А потом воспоминание ударило, яркое и внезапное, как вспышка молнии. Мартин, не удержавшись, упал на спину. Он слышал, как Виктор смеется каркающим, захлебывающимся смехом. Смех удалялся, а Мартин все глубже проваливался в память, не в силах выбраться из трясины образов, в которой его топила чужая воля.

Он не хотел этого видеть. Не так, не чтобы потакать темным желаниям Виктора. Ведь тогда он не увидит всей правды. Он увидит только то, что причинит ему боль.

Но именно это Виктор и скрывал он него больше всего. Мартин, вздохнув, отдался видениям, чувствуя, что совершает большую ошибку.

…

Вокруг сгущалась, рисуя очертания, темная комната, только между занавесок пробивалась тонкая полоска света фонаря. Мартин почувствовал, как сознание медленно наполняется сытым теплом, густым и терпким, не оставляющим места ни одному другому чувству. Это могло бы быть счастьем, но это счастье животного, которое находится в безопасности и тепле, счастье хищника, чья охота была удачна. Это чувство почти осязаемо, мягкое и липкое, и Мартин не чувствовал ничего, кроме омерзения, испытывая его. Он старался не увязнуть, а найти его источник, сосредоточиться не том, что чувствует Виктор, а на том, что тот видит и делает.

Рядом на кровати чей-то силуэт. Мартин понимает, что держит кого-то за руки. Потом — что кто-то истерически, судорожно всхлипывает, стараясь отстраниться.

Мартин не может узнать девушку. Это может быть и Ника, и Дара. Он не видит лица, только слышит частое, хриплое дыхание и, разжимая пальцы, чувствует, что они испачканы чем-то теплым. Виктор проводит языком по ладони, и Мартин не сразу узнает в кажущейся обжигающей сладости вкус крови.

Уже вырываясь из воспоминания Мартин чувствует, как там, под удовлетворением, стремительной вспышкой нарастает ужас, похожий на взрыв, сметающий все преграды.

Виктор начинает осознавать, что только что совершил.

…

Мартин думал, что воспоминание оборвалось, но почти сразу понял, что оно просто сместилось на несколько минут вперед. Все та же комната, та же девушка.

«Ах вот как ты хочешь. С конца.

Выжать каждую эмоцию, позволив разглядеть все детали», — отстраненно подумал он, ощущая свои пальцы запутавшимися в чужих волосах.

В чужих длинных, мягких волосах.

— Значит, давай посмотрим, — прошептал он, чувствуя, что Виктор сполна получит то, что хотел.

Ему уже больно. Так больно, как не было никогда до этого. Это особенная боль, разгорающаяся в груди, обливающая сознание раскаленным свинцом. В этой боли чувство вины, бессилие и черная злость.

Мартин знал, что с каждым воспоминанием ему будет все больнее.

И не собирался отводить взгляд.

…

Виктор медленно вытащил пробку из слива и несколько минут слушал, как утекает вода. Потом встал, вытер руку полотенцем, отстегнул себя от ванной и вернул наручники под раковину.

— Я же просил тебя молчать, идиот! — с отчаянием произнес он в темноту.

«Подонок», — хрипло ответил Мартин.

Ему было больше нечего сказать. Он пытался осознать увиденное, но не получалось.

— Мартин…

Треск разрываемой ткани заглушал остальные звуки. Больше всего Мартина пугало не то, как кончики пальцев касаются обнаженной кожи, не соленое тепло чужих слез на кончике языка и даже не бесполезные слова, которыми его пытались остановить.

Больше всего его пугало то, что Виктор прекрасно понимал, что делает. Не захлестнувшая разом похоть и не пьяная блажь им владела — рассудок оставался абсолютно ясным. Он просто причинял боль тем способом, который счел наиболее привлекательным.

У него отлично получалось.

«Ты не только убийца, но и насильник? Ты этого мне не сказал?!»

— Я не сделал этого. Не помню, где я оборвал воспоминание, но клянусь, я тогда пришел в себя и остановился…

«Ты не убить ее пытался».

— Да.

«А потом ты понял, что натворил, и что она никогда тебе этого не просит и не будет любить, как раньше? И вместо того, чтобы нести ответственность за свои поступки, вместо того, чтобы дать девочке целое платье, посадить ее в такси, а потом повеситься, пока еще чего не натворил, ты, твою мать, решил прикинуться мной?!» — прошипел Мартин, чувствуя, как разгорается знакомый зуд в пальцах.

Ему тоже хотелось сделать больно. Он начинал перенимать привычки извращенной натуры Виктора и наслаждаться этим.

— Да.

Виктор сидел на полу в ванной, обняв руками колени и низко опустив голову. Он не испытывал ни тени своих прошлых чувств. Только усталость и раскаяние. Замерзший, мокрый и жалкий, он ничем не напоминал скалящегося в темноту социопата, только что пытавшего Мартина своими воспоминаниями.

Мартин никак не мог привыкнуть к таким переменам. Проще всего было бы поверить в существование третьей личности. Но Виктор, теряя власть над своим сознанием, находил по-настоящему изощренные способы потакать своим склонностям. Само его существование уже было изощренным садистским актом, заставлявшим Мартина колебаться между находящимся в отчаянии человеком, которого он когда-то любил, и палачом, которого должен был ненавидеть. Впрочем, ни о какой жалости он больше не думал. Для нее просто не осталось места.