Миллионы Стрэттон-парка
Шрифт:
– Обыщите, – сказал я.
Он поймал скомканный пиджак. Кит нетерпеливо схватил его и обшарил карманы. Ни золота, ни серебра. Не украдено ничего.
На мне была свободная клетчатая рубашка. Я расстегнул манжеты и пуговицы спереди, стянул рубашку через голову и тоже швырнул ее Конраду.
Я стоял обнаженным до пояса. Я улыбался. Расстегнув брюки, я начал расстегивать ремень.
– Теперь брюки? – весело спросил я Конрада. – Ботинки? Носки? Еще что-нибудь?
– Нет. Нет, – смутился он. Он сделал движение, как будто застегивает «молнию» на брюках. – Наденьте рубашку. – Он кинул мне
Я надел рубашку, застегнул, но заправлять в брюки не стал.
Дарт жалобно проговорил:
– Прости, отец.
Конрад показал жестом, что видеть нас не желает. Дарт протиснулся мимо стола, с опаской посматривая на Кита, который не выпускал из рук мой пиджак.
Прихрамывая, я медленно двинулся вслед за Дартом, полагаясь на палку и как на опору, и как на орудие защиты.
Конрад язвительно кинул мне в спину:
– Надеюсь, мистер Моррис, мы с вами больше не встретимся.
Я опустил голову, признавая, что виноват.
Кит не делал никаких движений, показывавших, что он готов отдать мне пиджак.
Просить вернуть его я не собирался. Не следует испытывать счастье, подумал я: малейшее неосторожное движение могло вызвать извержение вулкана. Мне бы только добраться подобру-поздорову до двери и выбраться тихонечко в холл, а там как-нибудь, как таракану, пробраться к выходу.
Я старался не проронить ни звука, пока мы не оказались на улице, но никто не остановил нас сердитым окриком. Дарт быстро шмыгнул в машину, рядом с которой теперь стоял китовский «Ягуар», и нетерпеливо ждал, пока я проковыляю на свое место.
Когда заработал двигатель, он тяжело выдохнул «фу» и нажал на газ. Выехав на дорогу, добавил:
– Боже мой, ну и разозлился же он.
– А вы, тоже мне, наблюдатель хренов, – не сдержался я. – Куда же вы смотрели?
– Да уж так получилось, извините.
– Вы спали, что ли?
– Нет… нет… читал.
Меня осенило:
– Этот дурацкий журнал о лысых?
– Ну… я… – он жалостливо улыбнулся, признавая, что виноват.
С этим ничего нельзя было поделать. Сигнал клаксона позволил бы мне успеть перебежать из конрадовского святилища в ванную около задней двери. То, что меня застали у тайника, было не только неприятно, если не сказать, чертовски неприятно, но еще могло натолкнуть Конрада на мысль проверить содержимое его коробок. О последствиях этого лучше было даже не думать.
– Вы так долго не выходили, – пожаловался Дарт. – Что вас задержало?
– Я хотел внимательно изучить чертежи.
– И еще, они приехали в машине Кита, – вспомнил Дарт извиняющее обстоятельство. – А я ждал отцовскую машину.
– Да уж, наблюдатель, ничего не скажешь.
– У вас был такой виноватый вид, – Дарт старался переложить вину на меня.
– Да, я чувствовал себя виноватым.
– Это надо же, Кит подумал, что вы можете что-то украсть… – Он помолчал. – Когда вы сняли рубашку… ну, я знал, что на вас свалились куски трибун, но такие шрамы, такие синяки… Наверное, очень больно.
– Все прошло, –
– Кит чуть было не умер от шока, когда вы выхватили у него палку.
«Теперь он будет осторожней, – подумал я с сожалением, – для меня это вряд ли может обернуться преимуществом».
– Куда едем? – спросил Дарт. Он машинально повернул в сторону ипподрома, когда мы выехали из ворот усадьбы. – Обратно, к Гарднерам?
Я пытался собраться с мыслями:
– Вы не знаете, Ребекка сегодня выступает? Он ответил несколько озадаченно:
– Нет, не думаю. Она, конечно, была на встрече.
– Мне нужно поговорить с Марджори, – сказал я. – И съездить в Стрэттон-Хейз.
– Что-то не могу вас понять.
– Ладно, но отвезете меня туда?
Он рассмеялся:
– Я, значит, теперь за шофера у вас?
– Из вас выйдет шофер намного лучший, чем наблюдатель.
– Большое спасибо.
– Или одолжите мне машину.
– Нет, – промолвил он, – я отвезу вас. С вами никогда не соскучишься.
– Тогда сначала к Гарднерам.
– Есть, сэр.
Миссис Гарднер встретила меня у себя на кухне с деланным испугом, сказав, что я одолжил ей пятерых поваров на слишком короткое время, часа совсем недостаточно. Я предложил ей пользоваться их услугами еще несколько часов. Она сказала, что предложение принимается.
– Скажите мне, если я злоупотребляю вашей добротой и подбрасываю их очень надолго, – предупредил я ее.
– Не говорите глупостей. Я их люблю. И, кроме того, Роджер говорит, что, если бы не вы, ему бы не видать работы, как своих ушей, – и что бы мы тогда делали.
– Он так думает?
– Не думает, а знает.
Чувствуя себя благодарным и несколько успокоенным, я оставил Дарта в кухне, пошел к автобусу и там, оставшись в одиночестве, вставил украденную кассету в магнитофон.
Она оказалась записью телефонного разговора, сделанной дьявольски простым способом, к которому теперь прибегают, шпионя за кем-нибудь с помощью сканера, расположенного вблизи передающего или принимающего телефонного устройства.
Я всегда испытывал опасения в отношении того, что ставшие достоянием гласности подслушанные разговоры носят случайный характер – неужели кто-то день за днем слушает, что творится в личной жизни других людей, и записывает все это на магнитную ленту, надеясь, что когда-нибудь попадется что-нибудь, представляющее рыночный интерес? А ведь кто-то действительно слушал.
Один голос на пленке с известным допущением можно было определить как голос Ребекки, ее сообщник говорил с юго-восточным акцентом, не кокни, нет, он проглатывал все согласные, типа «д», «т» или «с», которые стояли в середине слов. Стрэттон выходило как «Стрэ'он», а Ребекка как «Ребе'а».
«– Ребе'а Стрэ'он? – произнес мужской голос.
– Да.
– Что у вас, дорогуша, есть для меня?
– Сколько платите?
– Как обычно.
Потом короткая пауза, и она тихо говорит:
– Я скачу на Соупстоне в пятом заезде, шансов никаких, лошадь не готова. Ставьте все, что можете, на Кэтч-эз-Кэтч, он из кожи лезет, и на него ставят, кто понимает.