Шрифт:
…Однажды летом наша мама работала на упаковке инжира у Гугенхайма. Было много сверхурочной работы с дополнительной оплатой, и мама задерживалась допоздна, до десяти, а то и дольше. Она разрешила нам ужинать в ресторане. В разумных пределах, конечно. Мы это и сами понимали. И вообще, мысль о разумных пределах принадлежала именно нам.
Мы вовсе не надеялись попасть в какой-нибудь роскошный ресторан, где обед
Разве можно забыть, как мы в первый раз пришли в ресторан, нашли два свободных места и уселись на табуреты в ожидании первого в своей жизни заказа?
Мой брат все порывался изучить меню, как это делают в кино, но прежде, чем он смог его найти, к нам подошел официант-китаец с двумя мисками супа, больше походившего на помои, но брат заявил, что ничего подобного еще не пробовал, ну а после третьей ложки с его мнением пришлось смириться и мне. На второе подали отварное мясо. Кошачье, вероятнее всего. Но все же это был ресторан, нас обслуживали, к тому же мы были голодные, так что кошатину мы съели, а в придачу салат из трех ломтиков свеклы. Затем подоспел десерт: хлебный пудинг, впрочем, это был не совсем пудинг. Что-что, а настоящий хлебный пудинг мы познали еще в приюте, так что можем с уверенностью утверждать, что поданное блюдо на хлебный пудинг не было похоже. Пудинг был приправлен незначительным количеством какого-то красного вещества, не жидкого, не твердого, вероятно, приготовленного из кукурузного крахмала. Во всяком случае, оно было сладким. Пудинг мы тоже съели, как его съели и все сидевшие там рабочие. Наконец, нам представился выбор: кофе или чай? Я, кажется, попросил молока. Официант затараторил:
– Молока нет, молока нет. Чай или кофе? Чай или кофе?
Мы выпили чаю, встали, заплатили, взяли по зубочистке и, ковыряя во рту, как заправские киногерои, вышли на Керн-стрит.
Мы были восхищены, потрясены и не могли поверить
Но на четвертый день я предложил брату:
– Генри, давай кончать с этими грошовыми обедами. Пойдем домой и приготовим себе что-нибудь сами.
Брат безумно обрадовался, потому что страдал от этой еды не меньше моего.
Так мы отказались от затеи начать светскую жизнь и пошли домой. Дома еды хватало.
Генри сварил пшенной каши, я приготовил салат. Мы сели за стол и принялись за еду, а наши сестры стали нас убеждать, что справились бы со стряпней лучше. Они сказали, что будут готовить для нас, на случай, если мы не поужинаем в городе, но мы отказались. Свой ужин нам хотелось готовить самим. Сестры тоже работали: старшая – секретаршей в фирме «Готшальк», а младшая – продавщицей в магазине «Вулворт». С работы они приходили порядком уставшие, поэтому единственное, о чем мы их просили, так это спеть или сыграть что-нибудь на пианино в гостиной, пока мы едим.
В тот день мама вернулась с работы в пол-одиннадцатого. Она заглянула в кастрюлю, в которой Генри сварил кашу. Там еще оставалось немного. Мама села за стол, добавила туда простокваши.
– Кто это сварил кашу? – поинтересовалась она.
– Я, – сказал Генри.
– Где это ты научился варить такую вкусную кашу, Генри?
– Здесь, у нас. Это же просто.
Конечно, просто. Надо только хорошенько проголодаться.
Как-то мы купили за доллар и девяносто центов мороженицу, но только зря потратили деньги. Слишком много возни, а в результате получалось совсем не то мороженое. Тогда мы снова перешли на лимонад и старые добрые ледяные арбузы.
А по мне, когда садишься поужинать летним вечером, нет ничего вкуснее холодного винограда, хлебных лепешек, белого сыра, мяты, перца, зеленого лука, помидоров, огурцов и холодной воды.
1961