Миллионер
Шрифт:
Пьяному море по колено, и собаки не кусают, и трамваи не ходят, и кирпичи не летают по небу - это про меня.
Родной двор встречает счастливчика привычным мещанским покоем и отсутствием тел у помойки. Что радовало всех, в том числе и меня.
– Тетя Клава! Nо psrm!
– поприветствовал сжатым кулаком дворничиху, как это делали антифашисты в далекой испанской Гренаде в 1936 году: мол, "no pasaram" - враги не пройдут.
Потом, отмахав оторопелым старушкам на лавочках, как это делают астронавты-космонавты по возвращению на родную
Слава Богу, соседушко Павлов оказался дома, и я предстал перед ним, как лист перед травой. Павлин Павлинович открыл щербатый рот, где горбатилась хлебная горбушка:
– Выпустили?
– Впстли, - ответствовал я.
– Клчи?
– Хорош, - пережевывал пищу и переживал.
– Давай уж открою, горе. Что случилось с лицом-то?
– Пздли!
– А Илюша-то где?
– Не зна!!!
Последнее, что помню, привычный запах родного клоповника и выцветившие обои коридора. Потом меня кружит, как на детской карусели, все быстрее и быстрее, и центробежная сила швыряет беспомощное тело в серый мешок небытия.
Сколько времени и где плутала моя нетрезвая и растрепанная в лоскуты душа, трудно сказать. Наверное, болталась в низшей пуст`оте мироздания, как в земной прорубе мотается кусок духовитого говна.
Во всяком случае, пробуждение мое было ужасно: во рту, точно в проруби, вместо головы - битое колено португальского форварда Фигу, а перед больными слезящимися глазами монокль вечности.
Прошуршав шершавым языком в штампованной пасти в поисках спасительного оазиса с озерцом и пальмами, я ещё больше разлепил глаза до состояния осознания настоящего. Лучше бы этого не делал!
Монокль вечности оказался дулом натурального пистолета ТТ. Вот такая неприятность: убегаешь от жизни, а она, сука, возвращается вот таким горьким ТТ-образным фактом.
– Ыыы, - заставил себя говорить.
– П-п-пить?
– А жит?
– посмеялся некто в туманном далеко.
Мне стало дурно и неприятно: говорили с кавказским акцентом, следовательно, мои оппоненты не понимали, как полыхает синим пламенем моя славянская душа, и ждать пощады от них не приходиться.
– Кто такие?
– принудил себя задать вопрос, чтобы уяснить лучше, в каком концентрированной говняшке нахожусь.
– Чурки-чебуреки, что ли?
Кажется, на меня обиделись? От злого удара пушкой-колотушкой моя несчастный котелок на плечах раскололся надвое - из него хлюпнула кровавая юшка.
Поймав губами томатный сок своего же организма, я взбодрился и заматерился в сиплый голос, мол, хватить садить по черепу, он у меня не общественный, суки позорные-волки горные!
То ли от удара, то ли по причине крепких и таких близких моей душе слов, я почувствовал некое облегчение: что вообще происходит?! Какая такая темная сотня атакует павшего свет
– Кто такие?
– повторил вопрос.
– Черные, что ли?
На этот раз относительно удачно: профилактический удар пришелся в челюсть. Значит, решил я, вопрос этот был ближе к истине.
– Кто такие?
– выплюнул сгусток крови и ожесточения.
– Ёп` козлы, что ли?
Мои враги не знали свойства организма бывшего пограничника-погранца: чем больше его молотили, тем крепче он становился, ожесточаясь и веселя распиздяйскую душу свою.
– Я тэбэ дам казлы, - проговорил недруг, верно, притомившийся гвоздить хама.
– Гдэ Васья?
– Пугач убери, - потребовал.
Сидящий за столом грузный нукер, щелкнул пальцами, и у меня появилась возможность привстать на диване для великосветской беседы с людьми Аслана Галаева.
То, что это были именно они, не возникало сомнений. Сволочной Сухой даже лучшим кавказским друзьям не сообщил место своего временного обитания, и они ничего умного не придумали, вах, как выбивать информацию из меня, как пыль из ковра. Пленительно, еп`вашу мать! Найду Васьк`а, сделаю из него форшмак!
– Гдэ Васья?
– между тем враг наступал, как фашисты на антифашистов в вышеупомянутой Гренаде.
Я ответил в рифму, мол, "Васья" там, где мы все находимся. Откуда все вышли - там и находимся. И хотел дальше развить мысль о законе природы: из щели получаемся - в щель определяемся.
– Убьу!
– зарычал нурек, пытаясь вырвать мой глаз пистолетным дулом, что было весьма неприятно.
– Пздк!
– завопил я не своим голосом.
– Давайте Аслана вашего ослиного. Ему только скажу, в натуре!
Моя жаркая готовность к диалогу привела к долгожданной передышке. Я остался с глазами и перспективами на дальнейшую, более удачную борьбу, а мои незваные гости - с надеждами на удачу.
Обе противоборствующие стороны так увлеклись поисками "Васьи", что последующие события были внезапны, как для меня, так и для моих врагов. Они передавали мобильный телефончик для последующего моего разговора с г-ном Галаевым, как вдруг раздался куражно-мужиковатый голос (без акцента, слава Богу):
– Всем стоять! Руки за голову. Стреляю без предупреждения! Оружие на стол!
Я решил, что участвую в съемках многосерийного телевизионного фильма "Бандитская Москва", однако десницы благоразумно вскинул. Не хотелось, чтобы благородный зорро, не разобравшись в ситуации, пристрелил своего брата по крови.
Поняв, что сука-судьба, наконец, отворачивает от меня свою куцую жопцу, я перевел дыхание:
– Воды бы испить, - вопросил у человека, который всем своим боевым и свободолюбивым видом смахивал на сотрудника бывшего КГБ.
– Пей, - кивнул импортной пушечкой с глушителем.
– А вам, хачи, лечь. Упали, я сказал, - приказал двум горным нурекам-чурекам, потерявшим мигом всю свою закавказскую вальяжность и уверенность.