Миллионер

Валяев Сергей

Я был потрясен - что за чертовщина?! Готовился, повторю, к инквизиторским пыткам, а меня отпускают на волю, как птицелов - птичку. Почему? И какая ещё такая общественность? А гора трупов в моей квартире и рядом? А ночное предложение о сотрудничестве с некой охранно-коммерческой структурой "Алмаз"? Неужто спятил до такой степени, что уже не могу отличить радужную реальность от смурых бредовых измышлений?

Все эти вопросы я хотел задать положительному представителю органов, да вовремя спохватился: правду говорить он не будет. Не даны ему такие

серьезные полномочия. Подозреваю, ситуация вокруг моей персоны принципиально изменилась, и я должен благодарить судьбу, что именно так произошло.

Впрочем, судьба всегда имеет Ф.И.О., и, узнав имя, пойму движущие силы интриги, закручивающейся, как пружина диванчика, на котором я провел малую часть своей ржаво-пружинистой жизни.

Взяв со стола листочек с официальным извещением о дальнейшем своем поведении, поставил... крестик. Капитан Горкин глянул на меня, как врач перед операцией на потенциального покойника, и сказал, что я плохо закончу жизненный путь - со своими мудацкими шутками.

– А где мои доллары, - завредничал я тогда, - которые в банке, но стеклянной. Реквизированные во время обыска.

– А что был обыск?
– удивился Роман Романович.

– Хотите, сказать: не было?
– удивился тоже.

– Именно. И по той причине, что не подписал протокола. А нет бумаги нет проблемы.

Я только подивился: ловко работает оперативно-следственная бригада имени подполковника Рушаловича, нам, гражданам, учиться и учиться. И подписал бумагу - от греха подальше. Черт с ними, баксами: Бог дал - Бог взял; главное, свобода встретит меня у входа, а дальше - действовать по обстоятельствам.

– Прекрасно, - сказал капитан Горкин, пряча бумагу в папку.
– Советую надеть очки, чтобы не пугать людей, - поднялся со стула.
– И ещё один добрый совет: смотри под ноги, чтобы не падать.

– Я могу идти?

– Тебя проводят.

– Не застрелят, - пошутил, - при попытке к бегству?

– В следующий раз, - сказал капитан и крикнул: - Супуксиксис!

Появилась фигура, вымазавшая спину о косметические белила. Я усмехнулся: каждый из нас носит именно то Ф.И.О., без которого его трудно представить: Супуксиксис он и есть Супуксиксис.

– У него спина белая, - сказал я.
– И он похож на суповой набор.

– И что?
– удивился Горкин.

– Я вам, Роман Романович, сочувствую, - ответил, - что имеете дело с такими подчиненными, - и вышел вон.

Люблю делать красивые жесты: весь в дерьме, а жесты и-и-изящные, как па-де-де небесного педерастического ангелочка на сцене Большого театра СССР (б).

Если бы мой сопровождающий С-с. вдруг превратился бы в свежемороженую куриную тушку, удобную для варки вермишелевого супа, удивился куда меньше, когда, выйдя на крыльцо полуразрушенного здания санатория МВД, увидел знакомое спортивное "пежо" цвета зари, а рядом с ним - девушку своей мечты. Она, вся в белом и хлопчатобумажном, казалась прекрасным и непостижимым по красоте оазисом. Вот сделаю шаг - и пропадет

это чудное явление.

Ничуть! Делаю шаг - Мая продолжает стоять у авто. Стоит и улыбается, как рекламный щит городу. Ничего себе, веселая Москва, что все это значит?

– Привет, Слава, - приветствует, будто я возвращаюсь поутру из казино, проигравшийся в пух и прах.
– Садись в машину.

– А ты как здесь?

– Садись, - говорит сквозь жемчужные зубки.
– Вот Бог посылает дураков.

– Ты это о чем, родная?
– и плюхаюсь на сидение спортивного авто.
– А ты мне снилась, - считаю нужным сообщить.

– Надеюсь, в приличном виде?
– поворачивает ключ зажигания.
– А то я вас знаю, любителей подсматривать в замочную скважину.

– Так это же сон?

– Какая разница, - была неприятна и нервна.

– Ты была в соболиной шубке, - решаю упростить ситуацию.
– А куда мы?
– вопрошаю, когда наш автомобильчик вылетает с подозрительной территории.

– В крематорий, - следует ответ.

И я понимаю, что мне лучше помолчать и не задавать никаких вопросов, хотя они накопились, эти проклятые вопросы, как дождевая вода в тырновской заржавелой бочке, стоящей под верандой, где я любил любить на старых одеждах жирноватенькую безотказную Жанночку.

– Ещо, ещо, мой пахарь!
– помню, требовала она, ненасытная, как ниловский аллигатор, и я был вынужден задыхаться сопрелыми запахами прошлого, чтобы жить в потном настоящем - для счастливого будущего. (Разумеется, вместо слово "пахарь", барышня-крестьянка употребяла иное, близкое по смыслу и звуковому ряду, но верное по своей корневой сути.)

... Чем мне нравятся крематории, так это своей внешней величавостью, строгостью и помпезностью. Такое впечатление, что попадаешь в древнегреческий пантеон, где во всевозможных кубках хранятся бессмертные души.

Увы, в них только мшистый по цвету, пушистый пепел с мелкими колкими костными останками. Это все, что остается от того, кто имел неосторожность явиться в этот мир страстей. Явиться для чего? Чтобы сгореть в печах крематория и переместиться в алюминиевую урну? Зачем тогда жить?.. Вопросы, не имеющие ответа.

Когда мы приближались к столице, распластавшейся в сиреневом смоге и летней неге, моя спутница попросила достать косметичку из бардачка.

– Поправь лицо, - потребовала.
– Били?

Я вздохнул: всем почему-то хочется, чтобы я выглядел куда удачнее, чем есть на самом деле.

– Упал, - привычно отшутился, принимаясь замазывать розовой пудрой синяки.
– И на кого я похож?

Выглядел не краше трупа в дубовом дорогом гробу, однако, сдержавшись, не сказал о своем наблюдении милой спутнице. Ей было не до меня - вела авто, глядя целеустремленно вперед. Такую полюбить на старых одеждах проблематично. Такие прелестницы любят трахаться исключительно в царских палатях на царской парче, елозя на ней голыми попками, как зимние дети на ледяных горках.