Миллениум. Тетралогия.
Шрифт:
Микаэль Блумквист шел по Хурнсгатан в сторону площади Мариаторгет. Чуть впереди, возле церкви Марии Магдалины стоял белый автофургон с большой вмятиной на капоте, а рядом размахивали руками и кричали друг на друга двое мужчин. Но хотя эта ситуация привлекала внимание большинства окружающих, Микаэль ее почти не заметил.
Он думал о том, как сын Франса Бальдера сидел на втором этаже большого дома в Сальтшёбадене и водил рукой по персидскому ковру. Ему вспомнилось, что рука была белой, с пятнами на пальцах и тыльной стороне ладони, словно от мелков или фломастеров, а само движение по ковру выглядело так, будто мальчик рисовал в
Вероятно, мальчик обладал неожиданным и большим талантом, и почему-то Микаэля это удивило не настолько, как можно было ожидать. Уже когда Блумквист впервые встретился с Августом Бальдером в спальне, на первом этаже, и увидел, как тот бьется телом о спинку кровати, он почувствовал в мальчике нечто особенное. И сейчас, при переходе площади, Микаэля посетила странная мысль – наверняка далекая от реальности, но никак его не отпускавшая, – и, поднявшись на «горбушку» Гётгатан, он остановился.
Ему требовалось по крайней мере проверить эту мысль, поэтому он достал мобильный телефон и принялся искать номер Ханны Бальдер. Ее номер оказался засекречен, и едва ли он мог присутствовать в телефонной книжке «Миллениума». Что же делать? Микаэль подумал про Фрейю Гранлиден. Она работала репортером светской хроники в газете «Экспрессен», и нельзя сказать, чтобы ее статьи делали честь их общей профессии. Речь в них шла о разводах, романах и жизни королевской семьи. Однако девушка отличалась сообразительностью и за словом в карман не лезла, и в те разы, что они встречались, время они проводили весело, поэтому Микаэль набрал ее номер. Телефон, конечно, оказался занят – репортеры вечерней прессы теперь висели на телефоне нон-стоп. Их так поджимало время, что они никогда не успевали оторваться от стульев и взглянуть на то, как все выглядит в действительности. Они просто сидели на своих местах и строчили тексты. Но под конец Блумквист все-таки поймал ее – и ничуть не удивился тому, что Фрейя издала радостный вопль.
– Микаэль! – воскликнула она. – Какая честь! Не собираешься ли ты, наконец, подкинуть мне сенсацию? Я уже заждалась…
– Сорри. На этот раз тебе придется мне помочь. Мне нужен один адрес и номер телефона.
– А что мне за это будет? Может, классная цитата о том, что ты выкинул ночью?
– Я могу дать тебе несколько профессиональных советов.
– Например?
– Кончай писать ерунду.
– Ха, а кто же тогда будет снабжать качественных журналистов необходимыми телефонами? Кто тебе нужен?
– Ханна Бальдер.
– Догадываюсь, почему… Ее парень явно был вчера здорово пьян. Вы с ним там встретились?
– Кончай забрасывать удочки. Ты знаешь, где она живет?
– На Торсгатан, сорок.
– Ты можешь сказать такое вот так запросто, прямо с ходу?
– У меня отличная память на ерунду… Погоди минутку, тогда получишь еще код парадного и номер телефона.
– Спасибо.
– Но…
– Да?
– Ее ищешь не только ты. Наши собственные ищейки тоже за нею гоняются, и, насколько я знаю, она весь день не отвечает по телефону.
– Мудрая женщина.
Микаэль постоял на улице несколько секунд, раздумывая, что ему предпринять. Ситуация ему откровенно не нравилась. Гоняться за несчастными матерями вместе с репортерами уголовной хроники вечерних газет едва
Ханна Бальдер поехала вместе с Августом и Эйнаром Форсбергом в центр «'Oдин», располагавшийся на Свеавэген напротив Обсерваторского парка. Центр состоял из двух больших квартир, объединенных вместе, и хотя в обстановке и прилегающем дворе присутствовало ощущение чего-то личного и уютного, он все-таки немного напоминал психиатрическую лечебницу – наверное, не столько из-за длинного коридора и закрытых дверей, сколько из-за сурового, настороженного выражения лиц персонала. Казалось, у сотрудников развилась определенная подозрительность по отношению к детям, за которых они отвечали.
Директор центра Торкель Линден – невысокий, тщеславный мужчина – утверждал, что имеет большой опыт работы с детьми-аутистами, что, конечно, внушало доверие. Правда, Ханне не понравилось то, как он смотрел на Августа, и вообще здешнее распределение по возрасту. Она видела подростков вперемежку с малышами. Но ей подумалось, что менять решение поздно, и по пути домой она утешала себя мыслью, что это только на короткое время. Может, забрать Августа уже сегодня вечером?
Ханна глубоко погрузилась в размышления – думала о Лассе, его пьянках и опять о том, что надо бросить его и заняться собственной жизнью. Выйдя из лифта на Торсгатан, она вздрогнула. На площадке лестницы сидел привлекательный мужчина и что-то писал в блокноте. Когда он встал и поздоровался с нею, она увидела, что это Микаэль Блумквист, и ей стало страшно. Возможно, ее мучило сознание вины, и ей подумалось, что он собирается ее разоблачить… Глупости, конечно. Он только смущенно улыбался, дважды попросив прощения за беспокойство, и Ханна не могла не испытать большое облегчение. Она уже давно восхищалась им.
– Я не даю никаких комментариев, – сказала женщина голосом, намекавшим на обратное.
– А мне они и не нужны, – ответил Блумквист.
Тут она вспомнила, что сегодня ночью они с Лассе приехали к Франсу вместе – или, во всяком случае, одновременно, – хотя никак не могла понять, что у них общего; напротив, в этот момент они казались ей полной противоположностью друг друга.
– Вам нужен Лассе? – спросила Ханна.
– Я хотел бы узнать о рисунках Августа, – сказал он, и тут она ощутила приступ паники.
Тем не менее Ханна позволила ему войти. Наверняка это было неосмотрительно: ведь Лассе побежал лечить похмелье в какой-то кабак поблизости и мог вернуться в любую минуту, а увидев у них дома журналиста такого калибра, он просто взбесится. Однако Ханна не только беспокоилась, но и испытывала любопытство. Откуда, черт возьми, Блумквист узнал про рисунки? Она пригласила его сесть на серый диван в гостиной, а сама пошла на кухню и приготовила чай с сухариками. Когда женщина вернулась с подносом, Микаэль сказал:
– Я бы не побеспокоил вас, если б это не было совершенно необходимо.
– Вы мне не помешали, – ответила она.
– Понимаете, я встретился с Августом этой ночью, – продолжил журналист, – и все время мысленно к этому возвращаюсь.
– Неужели? – удивилась Ханна.
– Тогда я этого не понял. Но у меня возникло ощущение, будто он хотел нам что-то сказать, и задним числом я стал думать, что он хотел рисовать. Он так целеустремленно водил рукой по полу…
– Август был одержим этим.