Мифы из будущего
Шрифт:
Лёгкий ветер играл с травой. Трава играла с ветром. Коже было хорошо. Солнце грело, не пекло. Ветер гладил, так… любя. Когда сын моря и солнца встретит того, кто ему нужен он это сразу поймёт. Но не поймёт, кто ему нужен пока не найдёт. Впереди дорогу смыло. Обрыв. Бухта с крутыми берегами, промытая штормом строителей, срывших здесь на песок кусок берега. На противоположном берегу видно продолжение дороги, провисшее с обрыва полотно покрытия. Громадный карьер посреди которого застыл, жестяной клёпаной громадой, строитель. Он ждёт пока ему возникнет работа. Может, кто ему отдаст приказ. Или равновесие вокруг потребует его вмешательства, для восстановления себя. Пока его гостями были только дети, на спор заплывавшие к нему и лазавшие по его телу. Никто из них не умел им управлять. А взрослым проще было проложить объезд. Грунтовая дорога, разжижавшаяся в гибельную топь во время воды, бежала прочной спёкшейся на солнце лентой, из которой иногда торчали остатки поглощённых механизмов-путников,
Железный плащ стоял у дороги, обозначая автобусную остановку. Под его широкими плечами свили себе гнёзда ласточки. Маленькие птички сновали над дорогой вокруг одевшегося путника и ловили мошкару. Тихие стремительные полёты, раздвоенный хвост и белая грудка. Нежный посвист. Рядом в придорожной канаве вода – колыбель комаров. Деревья растущие под землю и корнями проросшие в небо, образовали арочную галерею над бетонными плитами дороги. Под сводами висели фонари. Они прилетели сюда переждать день и тихо устало светили. Из-за этого казалось, что над Полушарием царит ночь, распуская свои кошмары. А эта галерея уютное укрытие от них. Но наступит вечер. Одинокое теперь солнце начнёт заходить за край земли, чтобы снизу греть землю и жарить пятки её попирателям, палить лысины антиподам. Солнце зайдет и в сумерки фонари разлетятся по своим столбам светить кто где. Кто на перекрёстке исчезнувших парковых аллей, кто над хижиной рыбака, рядом с другой наживкой для рыб. Ряд рассядется над Центром, освещая площадь с гуляющими парами. Шквал иногда фонари срывает. Он их кидает на местность разбивая о суки и стены. Икра рыбака в такой день пенится, стремясь в воду. Ведь кто-то из рыбаков не вернётся, опрокинутый ветром. Они ловят рыб на самих себя.
Тёмно-синим вечером сын моря и солнца вошёл в живой городок. Под матерчатыми, полосатыми навесами террас, сидели жители городка и марафонили. Специальные люди следили, чтобы ни один из них не перешёл четырёх суток. Иногда хватала измена и уносила кого-нибудь на семь километров, откуда они высматривали зраком в пятак отбившихся. В тёмных переулках отщепенцы-внесистемники разрисовывали двери чёрных ходов на замороках. Они боялись чёрных ходов. С детства. С кровью матери и её ДНК они приняли страх перед белыми стариками в чёрных-чёрных домах, в чёрных-чёрных странах, с чёрной-чёрной рукой, которой они забирают к себе малышей войдя через чёрный ход. Внесистемник системен и днём на нём галстук, поверх белой рубашки. Когда приходит кроссворд, они составляют его белые клетки, пока он не заполнит себя. В этот вечер в городе кроссворда не было. Его хождение исключили. Было тихо. На набережной была девушка четвёртого размера.
– Зайка, ты меня рубишь. Я понимаю, что это очень тяжело, когда ты готов на всё для человека, но это не взаимно.
– Прошу прощения? – осведомился у неё сын моря и солнца.
Он проходил мимо и случайно услышал что она говорила. Ему показалось, что это к нему. Но она даже не повернулась на его слова. Продолжая смотреть вдоль набережной, стоя у парапета, забрызгиваемого волнами.
– Я чем-то могу вам помочь?
– Извини, я пыталась тебя полюбить, но…
Неразумная жизнь-автомат. Как полигональный персонаж-предмет интерьера, она ответила:
– Зайка,
Взгляд неподвижно смотрел вдаль, как будто её собеседник был невидим. Его наверно смыло волной. Сын моря и солнца прошёл набережную, освещённую фонариками, сидящими на ажурных столбах. Здесь было ветренно. Ночь. И безлюдно. Не считая кивающей за спиной вдалеке девушки четвёртого размера. В этом городке не было того, что искал рождённый морем и солнцем путник. И потому его путь лежал дальше. Ему бы на ночлег, но город зол. Надо укрытие себе найти среди листвы, или кто приютит одинокий.
Дорога петляла дальше в свете взошедшей луны. Становилось жарко. Мир стал серебряным. Справа от дороги возвышался ещё один утёс, обрывом уходящий в клокочущую пену прибоя. На утёсе кто-то стоял и подвывал ветру. Если это горе, то оно коснётся сына моря и солнца и убежит. Больной им воспрянет вновь. Сын моря и солнца знал, что он может помочь дав счастье, или излечив от несчастья. Ждать не стоило. Горе может поглотить страдальца на утёсе и толкнуть его вниз в кипяток волн. Сын моря и солнца сошёл с дороги в высокую траву и побежал наверх утёса. Он бежал и чем ближе, тем отчётливее становился слышно стоящего на вершине человека, декламирующего для пространства над волнами. Тот был болен. Его глаза сверкали в темноте красным отсветом луны, а длинные космы вокруг плеши топорщились в разные стороны.
– В темноте забыться яЛуна мне не интереснаЯ затменье призываюИ Луну я презираюКак отблеск чужого светаБыть такой ей до концаСветаСвета нету кроме светаТьма укроет всех поэтовТолько вспышки в темнотеОт орудий МякилоттоСколько было их во снеВ темноте и при ЛунеПри Луне я приземлилсяНа Луне остановилсяНет заправки на ЛунеИ бензин мой на нулеПризываю я затменьеЧтоб разумное твореньеЧтоб Луна исчезла в мракеПотеряв опору яПал!На Землю притяжениемКак в метро притиснут я.«Я» да «Я»! Я знаю «Я»Ущемлённое желаньеБыть предметом поруганьяПалачом всего на светеВсе Луны за то в ответеПризываю я затменьеКак надёжное леченьеМне ничто не интересноКроме места, места, местаЯ не знаю, что за место, гдеСейчас я нахожусьЯ забылся безответноВ темноте Луны приветаГде затменье?! Где затменье!Дайте солнца мне!Пиит упал в конвульсиях наземь. Сын моря и солнца в последних усилиях достиг вершины, боясь, что уже поздно и несчастный отдал богу душу. Но тот лежал на плоской вершине утёса и лениво извивался. Его речь была уже нечленораздельна, являя собой поток обрывков рифм и слюней.
– Я помогу вам! – бросился к ползающему по земле человеку сын моря и солнца.
– Ударь меня, – еле понятно, захлёбываясь слюнями попросил поэт, – Ударь. Прошу тебя. Ну ударь. Мне это нужно.
Его слюни текли на песок, покрывавший эту жертвенную площадку на утёсе.
– Держитесь, пожалуйста. Солнце будет. Я солнце. Я вам помогу. Где болит у вас? – сын моря и солнца склонился над лежащим.
– Душа, – простонал сквозь сведённые зубы поэт, – Душа у меня болит.
Дёрнувшись он оттолкнул брыкающими в конвульсиях родов конечностями пришедшего ему на помощь.
– Ударь меня, – продолжил скулить, переходя на крик поэт, – Ударь. Прошу тебя. Ударь! Ногой. Мне полегчает. Ударь меня. Ударь. Ударь.
Ничего не оставалось делать. Смотреть на мучение бедняги было тяжело и сын моря и солнца переступил через себя. Он легонько пнул ногой корчившегося поэта в живот.
Перемена была разительной.
– Да как ты смеешь!? Смерд! Червяк! Убогая посредственность и серость! – взвился поэт.
Он вскочил на ноги и накинулся с кулаками на своего спасителя.
– Как ты смеешь бить искусство!? Ты ничтожество! Ты должен восторгаться! Смотреть в рот и поклоняться!
Слабые тычки кулачков пиита и его пинки сыпались мелкой дробью на сына моря и солнца. Но больнее ранили его слова и перемена. Пиит был болен. Болезнь души не лечиться стихами. Оставалось только спасаться бегством, катясь кубарем под уклон склона. Душевнобольной остался на вершине утёса и ещё какое-то время посылал проклятия душителям искусства и свободы.