Мидлштейны
Шрифт:
Его прислали из школы. Робин уже прочла его и спрятала обратно в конверт, поэтому Эди вытащила листок одной рукой, держа в другой печенье.
Мальчик покончил жизнь самоубийством. Другого отправили в психиатрическую лечебницу. (Это в письме не упоминалось, но Эди сегодня звонили на работу из школы.) Неделей раньше, на выходных, оба мальчика и ее дочь ездили на рок-фестиваль, где выступали «Смэшин Памкинс». Хотя Робин вернулась пьяная, Эди не стала устраивать скандал. Напиваясь, дочка вела себя примерно: никакого нытья и похмелья на следующий день. Держать ей волосы, пока она склонилась над унитазом, тоже не приходилось, как в молодости — соседкам по общежитию. Робин просто хихикала и бредила концертом; судя по всему, к ней никто не приставал. Может, и стоило прочитать нотацию о вреде алкоголя,
Они с дочерью дружили всегда, а особенно сблизились, когда Бенни уехал в учиться в Шампейн, и дом совсем опустел. Муж, Ричард, разрывался между тремя своими аптеками, вкладывал деньги в какие-то финансовые пирамиды, разъезжал туда-сюда и, несмотря на все неудачи, работал не покладая рук (тут надо было отдать ему должное). Мать и дочь остались вдвоем и объединили силы на кухне. Эди рассказывала, что произошло за день (иногда то, что рановато слышать подростку). Например, о коллегах по юридической фирме, которые всегда оказывались намного интереснее, чем выглядели в своих резюме: воровали из офиса канцелярские принадлежности, играли в свободное время джаз, пили, а кто-то перенес операцию по удалению опухоли. Или о женщине из очереди в продуктовом, у которой было слишком много детей, блузка с огромным вырезом и целая сотня скидочных купонов — почему-то все на кошачий корм! А еще всегда было что сказать о семье, о дальних родственниках, которые разводились — она-то знала, что долго их брак не продержится, — или вспомнить что-нибудь грустное о тех, кто приехал из России до войны и сразу после, потому что «нужно знать свои корни». Мать и дочь сидели вдвоем на кухне, перед ними на столе высилась гора продуктов и упаковки со всякими вкусностями — обе их очень любили.
Потом Эди отправляла дочку делать уроки, а сама начинала готовить ужин, что-то существенное: курицу, стейк или макароны. Конечно, в семью за столом уже не играли — Ричард приезжал слишком поздно или не приезжал вовсе. Эди даже не ставила ему тарелку. Иногда Робин ела в своей комнате, и мать была не против. Она знала, как приятно остаться наедине с едой. Ритм их жизни был необычен, но это все же был ритм.
Полгода назад Робин перешла в старшие классы и завела друзей, двух мальчишек. С тех пор она стала отдаляться от матери. Поздно приходила домой или убегала после ужина. Звонила по ночам. В первые недели музыка в ее комнате гремела по нарастающей, потом стала затихать, а теперь ее было почти не слышно. Эди стояла в коридоре, затаив дыхание и прижав ухо к двери. У Робин явно что-то играло. Что слушает ее девочка? Эди привыкла знать о ней все, однако теперь ответить на этот вопрос не могла. Ей было и стыдно, и тревожно.
Одноклассник Робин выпил слишком много снотворного. В письме ничего не говорилось, но Эди прочла об этом в газете. И школьный сотрудник по воспитательной работе так сказал. Мальчик продержался два дня. Робин умоляла отпустить ее в больницу, однако мать запретила, потому что если бы на месте бедняги оказалась ее дочь (боже успаси!), Эди не подпустила бы к ней никого, кроме родных. К тому же она хотела оградить свою девочку от этого ужаса. Когда в шестом классе Бенни заболел ветрянкой, Эди неделю не разрешала Робин с ним общаться, но тут было совсем другое дело. Сейчас она еле сдерживалась, чтобы не ворваться в комнату дочери с обыском и не перевернуть ее вещи вверх дном. Черт возьми, ее девочка не будет сидеть в реанимации с родственниками парня, которого спасают от передозировки!
— Мне очень жаль, что твой друг умер.
Робин взяла еще бисквитов и продолжила крестовый поход по методичному уничтожению диетических сладостей Америки.
На стене висела плетеная сова с огромными стеклянными глазами. Эди повесила ее туда в восьмидесятом, когда они переехали. Робин была совсем малышкой. Домработница протирала макраме каждую неделю, и все равно на нем оставался застарелый налет. В лапах сова держала ветку. Эди собиралась выбросить ее десять лет. Серьезно, целых десять. Все руки не доходили. Сначала она занималась благотворительностью: давала бесплатные консультации — хоть какое-то отвлечение от пригородной скуки. Затем, в восемьдесят восьмом, ее добровольческая деятельность обрела великую
Но кто же такие эти мальчишки? Ей стоило задуматься раньше. Эди встречала их, однако как-то не обращала внимания. Один долговязый, с длинными (но вроде бы чистыми) волосами, другой — коренастый, бритоголовый. Оба носили фланелевые рубашки поверх футболок, рваные джинсы и высокие конверсы. Куревом не пахнет, зрачки нормальные. Оба мало говорили и всегда улыбались Эди, когда она открывала им дверь. Еврейские подростки. Итан, Аарон. Аарон, Итан. И не вспомнить, кто есть кто.
Когда мальчишка попал в больницу, Робин орала на мать весь день. Умоляла, требовала, чтобы ей разрешили увидеться с другом. Стояла на коленях в гостиной. А на лестнице, подперев руками подбородок, молча сидел, как всегда, бесполезный Ричард.
— Она меня никогда не слушает.
Вот и все, что он вымолвил. Худший отец на свете. Только и мог что рявкнуть приказным тоном и уйти. Не понимал, что с дочерью нужно по-другому, ведь она не собака. Эди считала, что умеет подобрать к Робин ключик, но сейчас, при такой-то истерике, оставалось лишь ее сдерживать. В детстве, если Робин не получала того, что хотела, она задерживала дыхание, пока не посинеет. Эди игнорировала эти выходки, пока однажды Робин не упала в обморок. После мать уже никогда не оставляла ее без внимания, но и дочь с тех пор не делала ничего подобного. Обе получили урок. А теперь она совсем обезумела, взбесилась. Только лицо было не синее, а багровое.
— Тебе там не место, — сказала Эди. — Ему нужны близкие.
— Я — одна из двух его лучших друзей!
«У нее волосы очень отросли, — подумала Эди, глядя на дочь, которая стояла, уперев руки в бока, и орала до хрипоты. — Какая же она красавица». Мать протянула к ней руки, и Робин, наконец, обняла ее.
Это произошло позавчера. Мальчик умер, Робин так и не повидала его. Правда, с кем бы она прощалась? Эди помнила, как сидела возле умирающего отца и мучилась от того, что видит. Он был совсем не таким, каким она хотела его запомнить. Серая кожа синела, потом становилась белой, словно что-то набегало и снова уходило, как волны отлива дразнят берег. Скорбь — страшное чувство, душа сдается. Эди ни за что на свете не согласилась бы испытывать его вновь.
Робин доела печенье, встала, чтобы взять еще.
— Бери все, у меня еще есть, — сказала Эди.
Дочь мрачно взглянула на нее, но забрала упаковку и вернулась на место.
— Мам, они — мои единственные друзья. Ты знаешь, что друзей у меня больше нет?
Нет, Эди не знала.
— А теперь я совсем одна.
Робин заплакала. Она плакала и ела.
— У нас по соседству много хороших ребят, — сказала Эди, сомневаясь, так ли это.
— Они все дерьмо. Нормальную музыку не слушают. Им важно только, какие на них джинсы, а я в джинсы даже не влезаю. И они гады. Травили меня, пока я не познакомилась с Итаном и Аароном. — Она икнула и взвыла: — А теперь их не-е-е-ет.
В упаковке Робин остался только один ряд печенья. Эди самой захотелось съесть штук пять.
— Тебе не тошно? — спросила дочь.
— Ты о чем?
— Об этом. — Робин поводила руками вдоль тела.
Эди смотрела на нее, не понимая.
— Жир. Мам, очнись. Мы с тобой обе жирные.
— Не говори так, — прошептала Эди.
— Слышала бы ты, как меня называют в школе. — Робин завладело другое чувство, не грусть, нечто новое и злое, вкус, который был лучше, чем весь сахар на свете: горечь. — Они и тебя обозвали бы, причем в десять раз хуже.