Мидлштейны
Шрифт:
Бенни улыбнулся. Ах, как он засиял! От его улыбки просто сердце таяло.
«Какое же я дерьмо», — подумала Эди.
— Вот это ожерелье! — сказала она и надела его на шею.
— Ты красивая, — сказал мальчик.
Нет, подумала Эди. Она давно не красавица. Деловые костюмы и пиджаки, юбки, брюки, колготки и даже туфли теперь были ей малы. Точнее, это она стала для них слишком велика, но Эди не могла заставить себя купить новую одежду. Может, пойти в этот раз на встречу общества? Она все время обещала себе, что сходит, и все время откладывала.
— А ты? — спросила Эди у дочери.
Утро девочка проводила в детском саду «Еврейского общинного центра», а день — еще
10
Элмвуд-Парк — деревня на северо-западе Чикаго.
Эди, пожалуй, и встать не смогла бы, если бы опустилась на четвереньки.
— Я клубнику ела, — сказала Робин.
— Правда? Ты любишь клубнику! — удивилась Эди, будто узнала об этом только сейчас.
Робин кивнула.
— А картошку фри любишь? — Эди подвинула к себе пакетик. — Если не хочешь, я ее съем.
— Хочу.
Эди взяла две картофельные соломки. Дочь забрала пакетик и накрыла его ладошками.
— Мой!
— А можно мне еще два кусочка?
— Нет. Мой!
Когда-то Эди была интеллектуалкой. Любила хорошенько нагрузить мозги, особенно по утрам, в лучшие для размышлений часы. А теперь она сражалась с двухлетней девочкой за пакет картошки. Ее родители за столом говорили о человеческих стремлениях. Они верили в будущее, рассуждали, как сделать так, чтобы все люди мира, такие разные, ужились вместе. Ее покойные родители. Мать ушла первой, за ней — отец. Ему бы еще пожить, но он сгорел без любимой, как ни умоляла Эди остаться и не бросать ее. Когда-то она жила в доме, где на стеллажах тесными рядами стояли русские книги. Теперь библиотека родителей в коробках, обмотанных скотчем, хранится у нее дома, в подвале. Эди сбилась с пути. Ее отец помогал иммигрантам. Она работает в юридической фирме, которая занимается делами строительных корпораций, а те возводят торговые центры вдоль Данди-Роуд, от Девяносто Четвертой магистрали до Пятьдесят Третьего шоссе, и когда эта дорога кончится, они займутся другой.
Полный крах в тридцать лет. Ты только взгляни на весь этот мусор — пустые коробки, обертки, груда пластиковых деталей. Она теперь не знала, как выглядит ее задница. Давно боялась посмотреть в зеркало. Ах, Эди, Эди.
А ведь у нее был муж. Он открыл свое дело, вложив немалую часть ее наследства — толстенную пачку израильских облигаций. Их много лет покупал отец, и вот его пламенное стремление поддержать государство обменяли на другую мечту. (О том, чтобы вернуть ей
Играть с детьми Ричард любил. На работе он целый день общался с людьми, но Эди подозревала, что в душе ее муж — немного мизантроп. В конце концов, он выбрал себе профессию, где тебя отделяет от человека надежная граница, прилавок. Однако дети — их миниатюрные копии, особенно Бенни, папин мальчик — совсем другое дело. Их-то и не хватало Ричарду после рабочего дня. Они не спорили, не задавали вопросов, не привозили ему неправильные товары, как служба доставки, не требовали скидок, как выжившие из ума старушенции, не воровали и не просили в долг. Они лазили по нему, шептали на ухо милую чепуху. Ни Эди, ни Робин еще не знали: когда дети вырастут и у них появится свое мнение, Ричард с легкостью повернется к ним спиной. («Ну и ну», — думала Эди, когда он вылетал из комнаты после очередной ссоры с четырнадцатилетней дочерью. Ничего, у Робин есть еще и мать.)
— Хорошо, бери свою картошку.
Эди открыла коробку с «МакРибом» и взглянула на мясо в густом темно-красном соусе. Внезапно она почувствовала себя животным. Захотелось утащить еду куда-нибудь подальше — не в отдельную кабинку, не во двор с качелями и горками, а куда-нибудь в парк, в укромный уголок, что притаился в тени шелестящих ветвей, — и там, когда она убедится, что совершенно одна, разорвать сэндвич зубами. Однако нельзя же бросить детей. И высшего образования не нужно, чтобы понять: это преступление.
Наконец вошел муж, поморщился, вдохнув особенный запах «Макдоналдса». (Эди его обожала. Столько всего обещал этот солоновато-сладкий воздух, напитанный ароматом жареного мяса.) Ричард размашистым шагом направился к столику, неся в себе последний заряд энергии, большую часть которого сохранял для детей и лишь малую толику — для жены. Оглядев беспорядок на столе и разрушения, произведенные Эди, он сел рядом с Бенни. Тот обхватил отца руками. Ричард взял коробку с «МакРибом» — сэндвич еще лежал на месте — и заглянул в нее.
— Можно мне?
— Я как раз собиралась его съесть, — ответила она.
Муж наклонился к Робин, сидевшей на высоком стульчике, чмокнул ее в кудрявую макушку и взял картофельную соломку.
— Мое! — сказала Робин.
— Нужно делиться, малыш, — сказал Ричард.
— Ты опоздал на двадцать минут, — заметила Эди.
— Пробки.
— Хватит валить все на пробки, ты работаешь в миле отсюда.
— Если не веришь, выйди и сама посмотри. Бампер к бамперу.
— Ненавижу тебя, — спокойно произнесла Эди.
Понимает ли сын, что значит это слово? Что значит — ненавидеть?
— Ну что ж, сегодня, стало быть, четверг, — весело сказал Ричард. — Бенни, посмотри, что ты наделал!.. — Он порылся в деталях самолетика. — Эй, жена! Я голодный. Мне точно нельзя сэндвич?
— Нет, нельзя, — прошипела Эди, закипая. — Мы лишь двадцать минут назад купили себе поесть, а час назад я забрала детей, полтора — уехала с работы, десять — отвезла их к…
— Знаю, знаю, — перебил Ричард.
— Ты много чего знаешь, я посмотрю.