Microsoft Word - VK Chapter 4.docx
Шрифт:
крыльце детские сандалии. И еще: рядом с женщиной в кресле--яйце сидит
маленький пушистый белый медведь. На одном из кадров, если
присмотреться, можно даже разглядеть серебряные ягоды--глаза на
удивленной мордочке. Медведь не движется, это не экопет, а просто мягкая
игрушка. Тем удивительней, что девушка подвинулась ради него, чтобы
медведь мог тоже сидеть в кресле, что она, как живого, прикрыла его рукой,
беря под свою уютную защиту.
Играет
причесывает траву невидимыми пальцами, подкачивает коконы кресел.
Это самое начало «И глухие услышат», старинного кино про
европейскую гражданскую войну девяносто седьмого года. Вот--вот дом,
сложенный из кубиков, разорят, девушку изнасилуют и приколотят
пятидюймовыми гвоздями к веранде, а потом спалят все дотла. Мужчина,
опоздавший вернуться домой на день, за этот один день лишится всей своей
жизни, будет вытолкнут в войну – и станет убивать людей, пока не доберется
до тех, кто сломал, уничтожил его мир.
До финальных титров «Глухих» я дотерпел всего единожды, зато
первые минуты пересматривал бесконечное число раз. Для меня это ритуал:
каждое посещение кинозала непременно начинается с «Глухих», а уж потом я
выбираю что--нибудь для развлечения.
Я всегда останавливаю время для этой счастливой пары за две секунды
до того, как в конце аллеи появляются чужаки, и за пять до того, как начинает
зудеть тревожная мелодия, анонсируя грядущую расправу. Не потому что
пытаюсь этим спасти девушку в белом платье или ее дом – мне ведь уже
двенадцать, и я давно все знаю про устройство жизни. Нет. Просто потому что
дальше мне неинтересно: когда вместо струн зазвучит назойливый нервный
бит, «Глухие» превратятся в обычное праведное крошилово, в один из ста
тысяч боевиков, которые составляют плейлист нашего кинозала.
Я разглядываю завалившийся на бок маленький велосипед, убеждаюсь
в который раз, что обувь на веранде может быть только детской; пытаюсь
понять, откуда у женщины в белом такой пиетет перед игрушечным медведем
– может быть, потому что он – полномочный посол в этом кресле кого--то
другого, живого, любимого? И понимаю, что из кино вырезали что--то важное.
Конечно, я догадываюсь, что.
Почти все видео в плейлисте, кроме пары древних анимационных
фильмов – о героях и о борьбе, о войнах и о революциях. Вожатые говорят, это
педагогично: из нас ведь воспитывают воинов. Но часто бывает – смотришь
фильм, и вдруг теряешь сюжетную нить, путаешься в истории. Как будто с
людьми в кино случилось что--то, о чем зрителям забыли
единственный, кто замечает, что из фильмов пропали сцены, но глядеть
продолжают все. В конце концов, ведь самое--то главное – драки и погони,
приключения, то, ради чего все и ходят в кинозал – не тронули!
Почти все.
По сотне дисплеев меня вокруг мчатся куда--то мигающие полицейские
машины, закованные в броню кони, подбитые пропеллерные самолеты,
моторные лодки, космические челноки, трубящие боевые слоны, люди в
смокингах и в окровавленной военной форме, парусные корабли, реактивные
глайдеры… Вся история человечества проносится в дыму и хаосе из ниоткуда
в никуда.
А на моем экране – стоп--кадр. Дом из кубиков, кресла--коконы,
сигаретный дымок, легкое платье, белый медведь с серебряными глазами.
У Девятьсот Шестого – брошенный в траву велосипед, детские
сандалии на коричневой веранде, огромные окна.
Горизонт у нас общий: изгибы изумрудных тосканских холмов под
небесной лазурью, кипарисовые веретена, рассыпающиеся часовенки из
желтого камня. Бежевый дом с дощатой верандой находится под Флоренцией
четыреста лет назад.
Мы не обсуждаем, почему раз в десять дней мы садимся с ним рядом, и
перед тем, как приняться за прилежный просмотр кино о войнах и
революциях, включаем «Глухих» и вместе прокручиваем первые минуты – до
того момента, как стихают струны и колокольчики. Это наш заговор. Нас
связывает обет молчания. Я хотел заговорить с ним, но не так. Не об этом!
– Заткнись, я тебе сказал! – я пихаю Девятьсот Шестого в грудь. – У всех
преступники, а у тебя нет?!
– А мне до вас всех дела нет! Моя мать – честный человек!
– Конечно! – горячо поддерживает Двести Двадцатый. – Так ей и скажи!
– И скажу!
– Да пошли вы все!
Я вскакиваю со своего места и ухожу, злой на этого несчастного идиота.
Раз он такой храбрый, пускай выворачивает душу на изнанку перед рыжим
стукачом, мне плевать. Что мог, я сделал – и дальше подставляться из--за его
упертости не намерен!
А что еще я могу сделать?
Ничего!
– Сам виноват! – кричу я Девятьсот Шестому, когда вожатые
уволакивают его, сопротивляющегося, раскрасневшегося, в склеп. –
Дебил!
Остальные смотрят молча.
Каждый день я ищу его глазами в столовой, на построении.
Задерживаюсь, проходя мимо комнат для собеседования. Вслушиваюсь по
ночам – вдруг в коридоре шаги, вдруг его выпустили? Мне не спится.