Мичман Изи
Шрифт:
— Дорогой сэр, у меня сложилось о вас представление как о чрезмерно снисходительном педагоге, — сказал Миддлтон со смехом. — Вижу, что сильно ошибался, и рад этому.
— Посмотри сам, доктор, на этого щенка, который сидит там, похожий скорее на зверёныша, чем на разумное существо. Ты полагаешь, что я могу отесать его, не прибегая к строгим мерам? И тем не менее я считаю свою систему воспитания наилучшей — в привилегированных частных школах наказания не обуздывают ребят, они настолько несерьёзны, что над ними смеются. У меня же наказание — это настоящее наказание в полном смысле слова, и в
— Да ты просто истязатель, Бонникасл!
— Отнюдь нет, дорогой доктор. Нашими поступками управляют два самых сильных чувства — страх и любовь. Говоря теоретически, воздействие на ребят с помощью любви — превосходная штука, но на практике, как я убедился, оно не даёт результатов, поскольку себялюбие по вполне понятной причине гораздо сильнее чувства любви к другим. Зато воздействие с помощью страха ещё никогда не подводило меня по той же самой причине, так как с помощью страха мы воздействуем на себялюбие ученика и его чувство самосохранения.
— И всё же многие педагоги выступают за введение системы образования без телесных наказаний, ибо они считают, что современная система изжила себя.
— Ну, доктор, в этом мире ещё не перевелись дураки.
— Твои слова напомнили мне об отце этого мальчика, — заметил доктор Миддлтон и рассказал учителю о помешательстве мистера Изи на философии и о всех обстоятельствах, приведших Джека в его школу.
— Тогда не нужно терять времени, доктор. Я должен укротить этого молодого джентльмена прежде, чем родители приедут сюда навестить его. Будь уверен, что через неделю он будет у меня как шёлковый.
Доктор Миддлтон распрощался с Джеком и велел ему быть паинькой. Джек не удостоил его ответом.
— Ничего, доктор, он будет более вежливым в следующий раз, когда вы навестите нас, будьте уверены!
И доктор удалился.
Хотя мистер Бонникасл был строг, ему нельзя было отказать в справедливости. Шалости любого рода у него вознаграждались лёгким наказанием, таким как оставление без обеда, запретом принимать участие в играх и так далее. Он редко вмешивался в мальчишечьи драки, хотя и запрещал злостную тиранию одних мальчиков другими. Самым весомым поводом для наказания у него было отсутствие прилежания к учёбе. Он быстро раскрывал способности своих учеников и нагружал их соответственно, но лентяй — «пташка, что могла бы петь, да не хочет» — не мог рассчитывать у него на пощаду. В результате в его школе вырастали самые умные ребята, а его поведение было настолько беспристрастным и справедливым, что, хотя ученики его боялись, он неизменно пользовался их любовью, и они часто оставались его друзьями после окончания школы.
Мистер Бонникасл сразу же заметил, что нашего героя бесполезно задабривать и что страх — единственное средство, которое может на него воздействовать. Поэтому, как только доктор Миддлтон вышел из комнаты, он обратился к Джеку повелительным тоном:
— Ну-ка, мальчик, как вас зовут?
Джек вздрогнул, поглядел на своего учителя, заметив взгляд, устремлённый на него, и выражение лица, не предвещавшее ему ничего хорошего. Джек не был дураком, и урок, полученный им от отца, давал ему некоторое представление о том, что его ожидает. Все эти соображения
— Джонни.
— А как ваша фамилия, сэр?
Джек, почувствовавший, очевидно, угрызения совести от проявленной уступчивости, ответил не сразу: он сперва поглядел ещё раз в лицо мистера Бонникасла, а затем осмотрелся по сторонам — помощи ожидать было неоткуда, а сам он помочь себе не мог, поэтому он ответил:
— Изи.
— Вы знаете, зачем вас послали в школу?
— За то, что ошпарил отца.
— Нет, вас прислали в школу учиться грамоте.
— Но я не хочу учиться, — возразил Джек угрюмо.
— И всё-таки придётся, вы будете учить буквы прямо сейчас.
Джек не отвечал. Мистер Бонникасл открыл шкаф, похожий на книжный, и взору изумлённого Джека предстал ряд тросточек, выстроенных в гнёздах наподобие биллиардных киёв. Учитель продолжал:
— Вы не знаете, для чего эти трости?
Джек задумчиво разглядывал их: у него возникло подозрение, что вскоре ему придётся познакомиться с ними поближе, но он держал эту догадку про себя.
— Они здесь для того, чтобы помогать маленьким детям учиться читать и писать. И я как раз собираюсь заняться этим. Вы быстро научитесь. Ну-ка, смотрите сюда, — продолжал мистер Бонникасл, открывая книгу с большими буквами и показывая на заглавную букву, стоявшую наверху страницы: — Вы видите эту букву?
— Да, — ответил Джонни, отводя глаза в сторону и ломая пальцы.
— Так вот, это буква Б, видите её? Посмотрите внимательнее, чтобы узнать её в другой раз. Это буква Б. Ну-ка, какая это буква?
Джек, решивший не уступать на этот раз, ничего не ответил.
— Ах, вы не можете сказать! Что же, посмотрим, что у нас получится с помощью одной из этих симпатичных палочек, — сказал мистер Бонникасл, вытаскивая из шкафчика трость.
— Смотрите, Джонни, это буква Б. Ну-ка, отвечайте тотчас же, какая это буква?
— Я не хочу учиться.
Бац! Трость опустилась на плечи Джонни, и тот разразился рёвом, извиваясь от боли. Мистер Бонникасл немного подождал, затем продолжил:
— Это буква Б, сейчас же скажите мне, сэр, какая это буква?
— Я пожалуюсь мамочке… — Бац! — Ой! Ой! Ой!
— Какая это буква?
Джонни, часто дыша раскрытым ртом и размазывая по щекам слёзы, ответил с негодованием:
— Вот подождите, я пожалуюсь Саре… — Бац! Со свистом опустилась трость на Джонни, и он снова ударился в рёв.
— Какая это буква?
— Не скажу! — ревел Джонни. — Не хочу… не буду… — Бац! Бац! Бац!
И затем снова:
— Я уже вам сказал — это буква Б. Какая это буква? Отвечайте немедленно!
Вместо ответа Джонни сделал попытку схватить трость. Бац, он её поймал, но только не так, как ему хотелось. Тогда Джонни схватил книгу и швырнул её в угол комнаты. Бац-бац-бац! Джонни пытался достать руку мистера Бонникасла зубами. Бац-бац-бац! Джонни свалился на ковёр и заревел от боли. Оставив его на время в покое, мистер Бонникасл уселся на стул, чтобы самому перевести дух.