Мгновение — вечность
Шрифт:
Штрафной эскадрильи ему не миновать... Средний режим озаботил Баранова. Переглядываясь с инженером, призывая его вслушаться, командир прощупывал сомнительный диапазон, проходясь по нему снизу доверху и раз, и другой, и третий. С каждой старательной пробой Лубок взлетал и падал, ожидая от Баранова то милости, то казни, то ненавидя его, то боготворя. Перед тем как дать полный газ, командир сделал паузу. Затем плавно, с усилием перевел мотор на максимальные обороты. Пустил его «на всю защелку». Исхудавшее лицо Веньки вытянулось. Штрафная эскадрилья куда-то отошла от него, отступила, исчезла,
«Марало!» — врезал ему командир в наступившей тишине и тяжело сошел на землю.
Гуськом, погруженные в себя, направились невольные судьи в штаб: Баранов с непокрытой головой, прихрамывая, два летчика за ним, инженер... Бой над вокзалом, гибель товарища, спазм малодушия, каждым из них пересиленный, а старшину смявший, сближали горстку усталых, пестро одетых людей, сделавших для пехоты и города все, что могли.
Адъютант встретил их новостью: завтра Хрюкин будет вручать Баранову Золотую Звезду Героя.
— Велика честь, да радости мало, — приосанился старший лейтенант. — Насчет Лубка решение будет такое: я разберусь с ним своей властью.
— Война войной, а покушать надо!
Летчики, ходившие на Сталинград днем, и новички, только что прибывшие для пополнения, ужинали в затемненной брезентами столовой. Вчерашним курсантам был подан на аэродром грузовик — знак внимания, — они ехали в поселок степью, уже охваченной заревом горевшего города; орлы, встревоженные пожаром, сидели вдоль дороги с наветренной стороны, единообразно оборотив головы на Сталинград, не замечая вздымавшей пыль полуторки...
В столовой тесно: терпеливо ожидая, когда старожилы освободят места, новички и здесь чувствовали близость сражения. В свете коптилок, чадивших на дощатых столах, выступала худоба белолобых лиц, ранние морщины, которым так податлива молодая кожа, тугая на скулах, или, напротив, от усталости и скверного питания несколько дряблая ниже линии глаз; гимнастерки, ветшавшие без долгой замены, подштопанные в прелых местах мужской рукой; темнел на подоконнике баян, потерявший днем своего хозяина; чувствительны были и гробовые паузы. Тяжело воцаряясь над столами, они могли бы озадачить и летчиков, если бы сами летчики их замечали...
Полуторку, отвозившую новичков с аэродрома, Венька пропустил, побрел восвояси пешком, один... скверно было у него на душе. Посреди дороги он остановился... Светы в поселке нет. В столовой ждут его законные — после Заплавного — сто грамм, даже с добавкой, если потрясти адъютанта... Но там же и Баранов, и Пинавт. Он долго смотрел, как по горизонту то беспокойно разгораются, то спадают огни далекого Сталинграда. Грозные силы, вздувавшие этот горн, говорили о том, как слаб перед ними пилот-скороспелка, растерявший на быстром пути от сизых донецких копров до рыжего Заволжья весь авиационный джентльменский набор, некогда неотразимый. Единственный его доспех — трофейный парабеллум-девять, память Верхне-Бузиновки. Комдив Раздаев поглядывает на его трофей косо, — не то с осуждением, не то с завистью.
Достав беспощадный к сусликам
Столовая — из двух комнатушек. За ближним к входным дверям столом и возрастом и осанкой выделялся плечистый, наголо остриженный капитан. Рассеянно и молча управляясь с гуляшом, он изредка проводил пятерней ото лба к затылку, как делают люди, привыкшие носить мягкие, спадающие на лоб волосы.
— Кто сей колодник? — спросил Венька адъютанта.
— Артист, — шепнул адъютант.
— Трагик, — вглядывался Венька в капитана, в его снизу освещенные, сильно выступавшие надбровные дуги. — Исполнитель роли Отелло...
— Соло на баяне... Он днем в пустой столовой такой концерт исполнил... у поваров вся подлива сгорела... До того здорово, до того мощно... Я сам заслушался.
— Из ансамбля, что ли?
— Из штрафной эскадрильи... Капитан Авдыш...
Штрафная... То, чего Венька страшился и ждал, не признаваясь Свете...
— Струсил, — скорее назвал причину, чем задал вопрос истребитель-физиономист. «Сейчас меня потребует, — прислушивался он к голосу Баранова в соседней комнате. — И объявит. Прилюдно»... Вот что нестерпимее всего: штрафная эскадрилья — прилюдно.
— Был наказан на двадцать штрафных вылетов. Приказ комдива Раздаева. Меру определял он, Раздаев. Посылать на аэродромы, переправы, на фотографирование результатов.
— Короче, где кусается.
— Да. Задания выполнять, а вылеты в зачет не идут.
— Нагрешил капитан, за жизнь не отмоется, — сказал Лубок жестко, как бы ничего другого от Авдыша не ожидая, а сам, следя за речью Баранова, готовился к тому, что командир вот-вот его потребует.
— Мясцо парное! По случаю конференции? Чаще бы собирали конференции!
— Что за конференция? — спросил Лубок.
— Насчет прикрытия...
— Послать бы тех орателей на «Баррикады», чтобы зря не прели. Сколько фрицев, сколько наших — все наглядно, без Лиги Наций.
— При чем конференция? Генерал из Москвы дал духа.
БАО зашевелился, организовал в степи баранту...
Кто усердно подчищал тарелку и просил добавки, кто ковырял в еде вилкой.
— ...врезал «шульц» по моему «харрикейну» — все! Раздаются прощальные слова с КП: «Молодец, Баландин, один сражался против всей Германии, награждаю тебя посмертно медалью «За боевые заслуги»...»
Вспыхнули и погасли улыбки, снова резкие тени выступили на изможденных лицах, еще заметней сухость глаз, раздражительность в адрес тех, кто не знал сегодня маеты боевого вылета.
— На задание лететь — старт пустой, по пятой норме жрать — полна коробочка, — брюзжит Венька. — Не пойму, откуда столько ртов набежало...
Капитан Авдыш на беглые застольные разговоры не отзывался — он никого здесь не знал и знать не хотел. Когда-то, за Доном, водил Авдыш Гранищева, учил уму-разуму, но сейчас — что может быть между ними общего, между капитаном-штрафником и лихим сержантом, крутящим, по дурости или от избытка сил, «бочки» на «ИЛе»? Авдыш сержанта, появившегося в поселке, не замечал. Беспокойно проходясь пятерней по мощному черепу, он прислушивался к голосам из смежной комнаты.