Мгновение — вечность
Шрифт:
— Немец прет без удержу, вот что!
Вываренные, без вкуса, сухофрукты на третье дожевывали молча, потом Пинавт куда-то юркнул.
Баранов появился со следами дремы на розовой щеке: после Нижне-Чирской он и подкрепился, и немного вздремнул. Его сопровождал степенный сержант гвардейского роста в шинели и обмотках. Новенький шлемофон был ему тесен.
— Нашего полку прибыло, — сказал командир, собрав своих. — Хочу представить: сержант Нефедов.
— Нефёдов, — кротко уточнил сержант, похоже, ничем иным, кроме правильного звучания его фамилии, не озабоченный.
— Прости, Нефёдов, — Баранов уважительно оглядел детину, хранившего такое спокойствие перед первым вылетом.
Лубок, все это отмечая, ждал...
— Сержант привез из Богай-Барановки
— Давай его скорее! — смешливо потребовал Пинавт, делая шаг вперед и протягивая руку: он где-то принял, не дожидаясь ужина, глаза его блестели. Самый звук поселка, переиначенного, конечно же, в Бугай-Барановку, — само название бесподобного ЗАПа, последней тыловой отрады перед отправкой на фронт, располагало истребителей к однокашнику Нефёдову. — Гимн третьей землянки, — припомнил Пинавт, воодушевляясь прекрасным прошлым, — «София Павловна, где вы теперь...».
— С учетом всего, — прервал его Баранов, — ставим Нефёдова справа. Лубок ждал.
— Цель, товарищи, нам хорошо знакома: Вокзал-один... Кровь схлынула с лица старшины; он стал запихивать полетную карту за голенище... Случалось, он взлетал по тревоге, — за спиной Баранова и зная район, — вообще без карты... Вспоминая позже этот свой наклон, старательность, с какой он упрятывал протершуюся на сгибах склейку в раструб кирзового сапога, он отмечал: вот когда он начал отделяться... «Нам с тобой не по пути», — подумал он о Баранове и не устрашился своей мысли в ту минуту.
— ...Задача жахнуть по «юнкерсам»... Шугануть их, поддержать пехоту... Зайдем от солнышка... — Баранов приподнял голову, представляя маневр, и две горестные, как у старца, складки пересекли его лоб. — Сержант Нефёдов, ты пообедал?
— Покушал хорошо, — Нефёдов ублаготворенно тронул пряжку курсантского ремня. — Силенок хватит.
— Тогда по коням, — сказал Баранов, отворотясь от новичка, готового, похоже, идти в бой с песней...
»...Вокзал-1, Вокзал-1», — думал Венька, набрасывая парашют, вопрошающе глядя на механика, как будто тот мог объяснить, что происходит, как все понимать... Вокзал-1 — конечная станция его «гражданки», черта, за которой в безвозвратном прошлом оставались Сысерть, молодецкие прыжки с плотины в воду, — девочки на берегу замирали и ахали, — соревнования на уктусском трамплине, первый полет в аэроклубе Арамиля... Он готовился, готовил себя, полагаясь почему-то не на наше превосходство, в котором нельзя было усомниться, а на равенство сил... получил же обухом по голове. Вокзал-1 — конец «гражданки», и — встреча, которую, напротив, ждал. Взгляд из-под шляпки: так бывает? Да, бывает...
Вот туда!
...Едва скрылся за хвостом ветряк, как темным провалом в степи обозначилась Волга. Не сбоку, не вдоль борта, как на пути в Заплавное, а поперек их движения. И город стал подниматься во всю свою непроходимую ширь. И все, дошедшее из него после двадцать третьего августа, понеслось перед летчиком бессвязно и пестро. Черное, в струпьях, неузнаваемое лицо обгоревшего Мишки Плотникова появлялось то в окне госпиталя, охваченного пожаром, то — в исподнем, хорошо заметном с воздуха, — в заторе центральной переправы, — то на барже, идущей ко дну... вся беспомощность и все отчаянье человека, теряющего жизнь в расцвете лет, — в раненом, которого добивают... Венька понял молчание взлетавших на отражение налета: они оглушены, подавлены, как был выпотрошен и раздавлен «мессером» он, и не смеют раскрыть рта, признать свое бессилие. Город, устрашавший его издалека, в Заплавном, готовил ему встречу с Мишкой, вел счет на минуты...
Вдруг раздался сбой мотора.
Венька расслышал его явственно.
Страшась Вокзала-1, страшась возврата с полпути, недоказуемости сбоя, такого очевидного, он уменьшил обороты... Приотстал... Баранов мчал на площадь, где мороженщик набивал формочки ценою в пятнадцать, тридцать, пятьдесят копеек, а теперь там немец, сумевший за год пропереть до Волги... Как? Почему? И он должен отдавать за это жизнь?!
Принужденно и вместе в согласии с собой, выворачивал
Когда из пяти поднявшихся на задание возвращается один, стоянка в растерянности: кто?
«Лубок!», «Подбит?», «Неисправность мотора...».
Уткнувшись лбом в ладони, скрещенные на станине прицела, старшина отсиживался в прогретой кабине «ЯКа». Осенняя поземка завывала в щелях, а пришел он в полк среди майского цветения, и с каждым днем все круче был водоворот, подхвативший его, как щепку. В Песковатке попалась ему на глаза заметка: «Лейтенант Баранов сбил «Хейнкель-111». Московский корреспондент, и носа в полк не казавший («Прячется по щелям в штабе фронта», — говорили о нем), расписывал и облачность, и высоту, и ракурс, и то, как падал «хейнкель», «оставляя черный шлейф дыма», а про сержанта Лубка, участника боя, ни гугу. Как будто не Лубка в упор хлестал подфосфоренный свинец турельных установок... Баранов, стало быть, герой, о нем гремят газеты и листовки, а Лубок, видишь ты, щит героя. Как бы подручный, второй сорт... Это — -справедливо? Дудки! Нема дурных!.. Эскадрилья по-прежнему селилась кучно, Венька же теперь предпочитал «хутора». И ужинать ходил отдельно... в интересах Светы тоже... В Песковатке «юнкерса» раздолбали их так, что самолет Баранова, оставшись без хвоста, просел на попу, задрав нос, как карлик-коротышка. На самолете Веньки осколок срезал трубку Пито, торчащую из крыла подобно руке, замеряющей встречный поток воздуха. Машина стала безрукой, лишилась прибора скорости, в воздух такой самолет не поднимешь...
Не успели очухаться — гудит вторая волна «юнкерсов»...
«Вылазь!» — скомандовал ему Баранов, не имея исправного «ЯКа». И тут он впервые увидел лицо командира, каким оно, наверно, бывает при схватке с тем же «хейнкелем», которого они вдвоем давили до копра...
Плексиглас кабины скрыл ожидание опасности, преобразившее лицо Баранова. Не теряя времени на выруливание, он взлетел прямо со стоянки, по ветру, и на виду всей Песковатки, прыснувшей врассыпную, по щелям и укрытиям, с ходу отрубил ведущего «ю-восемьдесят восемь»... Грузный, толстобрюхий, он рухнул за деревней, технари тут же кинулись к «юнкерсу» на стартере — разжиться инструментом, проводкой, плексигласом...
Венька как сидел на траве, свесив ноги в щель, так и остался сидеть, потрясенный... Увидев Баранова не со стороны, а на его, Лубка, месте, в кабине, его, ослепленного, без прибора скорости «ЯКа», — скорость для летчика все, — Венька как бы прозрел. Как бы открыл для себя Баранова. Понял, кто перед ним. Какая пропасть разделяет его, курсанта-скороспелку, и летчика-истребителя мирного времени, божьим даром наделенного. «Великий Баранов», — признал он. И никто не мог изменить его нового, выстраданного взгляда на командира. Даже сам командир, вложивший в схватку с «юнкерсом» столько, что, заходя на посадку, забыл выпустить шасси... Света, первой кинувшаяся на место с флажками финишера, пульнула «ЯКу» в лоб красную ракету. Отрезвила Баранова, привела его в чувство, он сел благополучно...
«Вене Лубку, лучшему другу по Сталинградскому фронту, — надписал ему фотокарточку Баранов. — Помни Песковатку!»
— Вылазь! — донесся до Веньки голос Баранова, с непокрытой головой входившего в капонир в сопровождении двух летчиков. Инженер эскадрильи следовал за ними.
«Нет Нефёдова», — отметил Венька, кубарем скатываясь, в то время как старший лейтенант поднимался с противоположной стороны, чтобы перепроверить инженера, уже отгонявшего мотор.
На командира, собственно, никто не смотрел: все решал звук двигателя... Инженер, предоставляя свободу действий Баранову, отошел в сторонку; оба летчика не столько слушали, сколько под впечатлением гибели Нефёдова приходили в себя. Один Венька не сводил с Баранова глаз. Была надежда, что мотор не запустится. Но, почихав и покашляв, он перешел на шелестящий посвист малого газа. «Малый газ — не показатель», — сказал себе старшина, зная в душе, что мотор исправен и что штрафная эскадрилья ему уготована.