Мэвр
Шрифт:
Кавада резко отвешивает девушке оплеуху. Алаван затыкается, смотрит подруге в глаза. Приходится задрать голову. Она не ожидала, что кто-либо вообще может поднять на неё руку, кроме откровенных злодеев, вроде бандитов, о которых много говорят в Мохнатом углу. Уж точно не Кавада, которая так о ней заботится.
— Думай. Меньше говори. Слова мешают, — бурчит она и одним движением надевает свою сумку. Обида слезами выступает на глазах Алаван, но, повинуясь указаниям опытной подруги, она сдерживается. Молчит. Вместо этого быстро, как учили, проверяет содержимое. Всё
Бинты, в основном бинты и много сикхзуровой мази, несколько жгутов, бутылёк с лишонином, на самый крайний случай. Никто точно не знает, что будут использовать империи, потому в наборе плотная повязка на рот и нос и большие очки. Правда, в школе любили шутить, что обмундирование плохо держится, когда кожа сползает с лица.
— Готова? — спрашивает Кавада. Алаван кивает. Она решила, что не скажет соратнице больше ни слова, пока та не принесёт извинений.
«По крайней мере, ведь этого она и хочет?» — думает девушка. Они идут сквозь толпу куда-то туда, где маячат размытыми силуэтами огромных пакгаузов Доки. До сих пор Алаван не приходилось бывать там, и она боялась, что заплутает. Тем более, когда не видно ориентиров, которые выучила назубок.
Подымается ветер. Настоящие штормовые порывы врываются в город, подхватывая мелкий мусор, цепляясь за юбки. Алаван держится за Каваду, потому что в какой-то момент очередной удар плотного воздуха чуть не бросает её в стену.
— Ч… — забывает она про данный себе наказ молчать, как тут же её слепит от неимоверно яркой вспышки, а следом накатывает чудовищный грохот. Алаван не с чем сравнить это ощущение. Она видела фейрверки, которые запускали ежегодно во время празднования Дня Независимости, но они даже вполовину не были такими яркими. А звук… вытряхивает из неё душу. На несколько секунд девушка сливается с воздухом в единое целое.
— Идём, — бурчит Кавада, резко дёргая её за рукав. Сладостное ощущение невесомости исчезает. Ноет в груди, болят уши. Зубы то ли чешутся изнутри, то ли их сверлят крошечными пилочками. Гудят ноги. Кавада двигается так уверенно, как будто не пережила только что тоже самое, что и Алаван. Откуда-то сбоку раздаётся стон.
— Помогите… — доносится слабый шёпот. Алаван, не долго думая, вырывает руку из хватки Кир и идёт на голос. Она натыкается на упавшего человека. Рассмотрев форму ополченца, она оглядывается в поисках винтовки, но не видит её.
— Что… где болит? — спрашивает она.
— В… взрыв. Под-подняло вверх и…
Тяжёлая ладонь Кавады впивается в плечо Алаван, так что та даже вскрикивает.
— Дезертир, — бросает она, увлекая девушку за собой.
— Нет, я…
— Ему нужна пом…
— Дезертир, — повторяет сестра.
Ополченец кричит что-то грубое, Алаван краснеет. Звенит металл на форменных ботинках, взмывает перед глазами ткань сброшенной багряной курки, и ополченец исчезает, будто нырнув в тень. Только хлопья краски медленно планируют в успокоившемся воздухе.
— Как ты…
Кавада не отвечает. Она тянет компаньонку дальше, туда, где готовятся отражать атаку разношёрстные отряды защитников Хагвула. Запоздало, Алаван думает
«Как от него кого-то спасти? И спастись самой?» — спрашивает она. Тело бьёт мелкая дрожь. Кавада не может не замечать этого, просто не придаёт значения. Тащит соратницу, как буксир.
— Кир, я…
Дыхание застывает где-то в глотке.
— Кир…
Слова и мысли путаются. Из горла Алаван вырывается надсадный хрип, ноги заплетаются, она валится вперёд. Упала бы, не подхвати её Кавада за плечи.
В поле зрения девушки само собой возникает небо, точнее, она представляет, что оно где-то там, за величавыми молочными глыбами. Через мгновение появляется угловатое лицо Кавады. Алаван пытается увидеть в нём хотя бы намёк на сострадание, сочувствие или тревогу, но оно остаётся каменно-бесстрастным. Кавада просто смотрит и не торопится оказывать ей хоть какую-нибудь помощь.
«Я задыхаюсь», — думает Алаван, не замечая, как воздух спокойно входит и выходит из лёгких.
«Не могу идти».
Стопы упираются каблуками в булыжник.
«Мы все умрём».
Сердце бьётся так сильно, что вместе с ним вздрагивает всё тело.
— Вставай, — приказывает Кавада, и Алаван, закрыв глаза, берётся за мозолистую ладонь.
— Соберись.
Боевые Сёстры быстро приближаются к девятому квадрату.
>>>
Взрыв так и не прогремел.
Горан занимает позицию на восточной баррикаде, построенной специально для отражения возможной атаки, но всё равно хлипкой. Основание из досок, пусть и пропитанных дождями, но всё же досок, к тому же не лучшего качества. При должном усердии их можно поджечь или сломать. Верхнюю часть покрывают широкие мостки, по которым бегают ополченцы и патрульные.
— Что происходит? — спрашивает Горан, выхватив незнакомца из потока бегущих.
— Засада. Отряд вернулся, но, говорят, к зарядам теперь не пробраться.
— А закатники?
— Уже там.
— Сколько!
— Четыре полных черепахи.
Горан присвистывает. Элай, не отстающий, как послушная собачонка, вопросительно поднимает бровь, но спросить не решается. Горан отпускает локоть ополченца и тот срывается с места, будто подхваченный невидимым горным потоком.
— Черепахи?
— Строй закатников. Непробиваемая стена из толстых щитов. Пуля их не возьмёт, а ничего тяжелее у нас тут нет.
— Но ведь у ибтахинов какое-то необычной оружие! Может быть…
Горан тычет Элая под рёбра, и когда тот удивлённо замолкает, шепчет ему прямо в ухо.
— Будем надеяться на одних ибтахинов и Университет — наверняка проиграем. Они сделают всё, что смогут, но Хагвул — не только Университет. Понял?
— Да. Так как нам…
— Пока не знаю.
Ополченцы занимают позиции, строятся в боевые порядки. Настолько, насколько это возможно. Горану хватает одного взгляда, чтобы понять, что против даже одной черепахи они не устоят. Не потому что сброд и трусы, просто их мастерство лежит в плоскости мирной жизни, а элитных воинов Западной Великой империи учат убивать с восьми лет.