Метка
Шрифт:
Но это, разумеется, лишь теория.
Через неделю всё будет кончено, и мне больше никогда не придётся об этом думать.
И с Оскаром встречаться не понадобится.
Вот только думаю я об Оскаре чаще, чем следовало бы. Если мои мысли не о папе, то в них царит Оскар. Я вспоминаю каждое мгновение проведённое вместе с ним. Каждое слово, каждую улыбку, прикосновение – и тот холодный взгляд. Что же он спрятал тогда в сумку? Наверное, мне с самого начала следовало быть осторожнее. Я снова и снова повторяю, убеждая себя, что Оскару можно доверять. Я должна ему доверять. А потом воображение подсовывает мне то, чего не было, но могло бы быть… и я бы не возражала. И всё-таки
У нас с мамой впервые за долгое время всё наладилось. Мы разговариваем, вспоминаем папу. Иногда мама даже смеётся, как в тот раз, когда я нарисовала папу с сердитым выражением лица. Давно нам не было так хорошо вместе. Много месяцев мы словно ходили кругами, страшась растревожить незаживающие раны, не желая обидеть друг друга неверным словом. Теперь мы научились доверять нашим измученным сердцам, боимся, что если не станем вспоминать о папе сейчас, то потом сделать этого не сможем. Если на церемонии решат, что папа не достоин памяти, о нём запретят говорить. Сотрут его имя с наших рисунков семейного древа и нанесут поверх знак кукушки, клюющей мёртвое тело.
Книга моего дедушки, на которую я пролила кофе, перекочевала на верхнюю полку, откуда мне её не достать. Попытки узнать у мамы, за что дедушка так сильно ненавидел папу, ни к чему не приводят. Мама только качает головой, уверяя, что это слишком долгая и старая история. На вопросы о папиной жизни в Ривертоне мама тоже не отвечает. Остаётся самой доискиваться правды, узнавать, за что папу отметили знаком Забвения.
Себе я внушаю, что эта страшная метка не имеет значения. Папа был прекрасным человеком, и переубедить меня никому не удастся!
Вот и опять пришла наша очередь произносить имена в Зале поминовения. В вечернем сумраке, осторожно ступая по скользкому тротуару, мы с мамой отправляемся к условленному месту встречать Верити. До окончания зимы ещё не меньше двух месяцев, но я уже устала мёрзнуть. После долгой нудной осени и зимы, когда природа умирает, пора бы прийти весне, возродить жизнь. Зима словно кладбище, мрачное, холодное, безжизненное кладбище, где молодые зелёные ростки предвещают новую жизнь, новые надежды.
Как странно – уходить из дома ноздним вечером, вместо того чтобы ложиться спать, надевать красивые накидки и шали вместо пижамы и тапочек. Странно идти по тёмным улочкам и входить в зал, залитый светом множества свечей. Странно слышать ночную тишину, которую нарушают лишь наши голоса.
В огромном зале, в неверных отблесках огня, я с удивлением понимаю, что очень изменилась. Вокруг всё по-прежнему. В этом великолепном зале всё время звучали голоса, произносили имена, пока я работала в студии и волновалась о папе. Я стала другой, и мне нет дороги обратно. Сегодня в списке проскальзывает одно знакомое женское имя, и я несколько минут безуспешно роюсь в памяти, выуживая образ этой женщины. Потом вспоминаю, что однажды видела в библиотеке её книгу, а лично мы никогда не встречались. Чужой человек. Но разве не должно быть иначе? Если никто по-настоящему не припоминает даже облика покойного, можно ли считать, что человек всё ещё живёт в памяти?
Пока я читаю свою страницу имён, в голове вертятся обрывки кощунственных сомнений. А вдруг всё не так? Что, если пет никакой души и никакой вечной жизни? Ничего нет, а мы тратим целую жизнь на ложные постулаты веры? Может, вся эта чепуха не стоит
Стараясь заглушить мятежные мысли, я читаю имена всё громче и громче, мой голос разносится под сводами зала. Но после каждого имени мне слышится гулкое эхо, вопрошающее: «Кто? Кто? Кто?»
Мама читает имена спокойно, и, глядя на неё, я тихо радуюсь, что есть ещё мгновения, когда мы можем побыть просто мамой и дочерью, делать вместе что-то привычное. В такие минуты можно притвориться, что всё остальное в жизни тоже неизменно.
Глава тридцать третья
Без Карла в студии приходится нелегко. Очень много дел, погружаясь в которые, я забываю о своих тревогах. Только на работе я и отдыхаю душой и мыслями, только здесь меня не трясёт от беспокойства. Проходит неделя. По ночам я ворочаюсь в кровати, прогоняя яркие сны, но с восходом солнца спокойствие возвращается. Мне удаётся не думать о грядущей церемонии, назначенной на ближайший понедельник.
Однако в пятницу, когда я вешаю вечером фартук на крючок у двери, мысли о взвешивании душ возвращаются с новой силой. Мне не верится, что всё пройдёт легко и просто, что кража папиного знака той ночью решит все проблемы. Ещё два выходных дня! Два дня мучений и неизвестности… По дороге домой я слушаю гулкий стук моего беспокойного сердца, которое не усмирить глубоким и ровным дыханием. Уже поздно, но я всё-таки поворачиваю к музею – вдруг Мел ещё не ушла?
Мел сидит за столом, а Изольда читает, примостившись рядом с ней на полу. Новых знаков на Изольде нет. Интересно, когда она выучит свою первую историю?
От тёплой улыбки у глаз Мел собираются тонкие лучики морщинок.
– Хорошо, что ты заглянула ко мне, Леора. Я так и думала, что ты придёшь. – Мел встаёт с кресла и подходит к книжным полкам. – Волнуешься из-за взвешивания?
– Я стараюсь не думать о церемонии. Просто буду очень рада видеть папу дома. Мел отвечает на мои слова задумчивым взглядом и снимает с полки книгу в тёмно-синем переплёте. Это книга сказок, которую нам часто читали в начальных классах школы.
– Я целую неделю искала этот сборник. Хотела дать тебе прочесть кое-что до взвешивания. Посмотри перед сном – это тебя отвлечёт. Здесь есть и та история, которую выбрал для поминальной речи твой отец. Передавая мне книгу, Мел заботливо отмечает:
– Леора, тебе надо отдохнуть. Мне кажется, ты уже давно не высыпаешься. Я только киваю и благодарю за книгу. Прежде чем отпустить меня, Мел кладёт руку мне на голову и шёпотом произносит слова благословения:
– Да пройдут предки твои перед тобой, да сделают они путь твой ровным и светлым. Да следуют потомки твои за тобой, благословляя имя твоё, ступая по следам твоим. Да не устанут ноги твои, да не таится страх в сердце твоём. Да останется имя твоё в памяти людской, и живёт вечно душа твоя!
От тёплого прикосновения Мел мои тревоги и страхи словно отступают.
Мел совершенно права: я уже давно толком не сплю по ночам. И эта ночь не исключение. В голове, не давая покоя, роятся мысли, и, не в силах оставаться в темноте, я включаю лампу. На тумбочке у кровати лежит книга сказок, которую мне дала Мел. Между страниц торчит небольшая закладка. Возможно, так отмечена история, которую выбрал папа, но, открыв книгу, я вижу другую сказку. На закладке почерком Мел написано несколько слов: