Метка Каина
Шрифт:
Почва здесь местами выглядела настоящим болотом, протухшие лужи отражали темнеющие облака. Дэвид посмотрел на заднюю часть лагеря: самая отдаленная его часть была отделена низкой стеной. И над ней возвышался второй крест, еще один мемориал.
Женщина заметила его взгляд и пояснила:
— Там тоже все сохранено. Потому что там была самая страшная часть лагеря.
— Почему?
Мадам Бентайо опять надолго замолчала, как бы собираясь с силами.
— Там был медицинский сектор. Это очень, очень ужасно. Немцы отделили ту часть лагеря… они ставили там эксперименты…
Старая дама стиснула в кулаке носовой платок, готовая мгновенно уничтожить выступившую слезу. И продолжила:
— Исследования крови. Различных тканей организма. И прочие пытки. Людей убивали или пытали. Очень многих.
Она недоговаривала слова, давясь слезами. Дэвид вдруг понял все то чудовищное, что скрывалось за ее словами.
— Мадам Бентайо, — запинаясь, выговорил он. — Вы там были?
Голос старой женщины прозвучал едва слышно:
— Да. Я там была. Я тогда была очень молодой. И моя мать тоже, она тоже была в лагере. Как и многие другие каготы. — Она покачала головой. — Я знаю, что вы спросите теперь. Вы хотите знать, почему мы так и не уехали отсюда после войны? — Старуха посмотрела на Дэвида, и ее глаза страстно, вызывающе сверкнули. — Каготы жили здесь тысячу лет, так с какой стати позволять им выгнать нас?! Мы остались. Мы всегда остаемся, пока они нас не убьют. — Она опять промокнула глаза скомканным платком и, похоже, взяла себя в руки. — Мсье Мартинес…
— Дэвид. Пожалуйста.
— Мсье Дэвид, я хочу вернуться домой. Мне очень жаль. Как вы должны и сами видеть, все это очень расстраивает. Я никогда не могла говорить об этом спокойно.
Она встала. Мартинес ощутил незаданные вопросы как острую боль.
— Но, прошу вас… мне действительно нужно узнать… о моих родителях. — Он и сам слышал что-то жалкое в собственном голосе, но ему было наплевать на это. — Что они здесь делали? Где их убили? Как вы с ними познакомились?
Лицо женщины затуманилось печалью.
— Ваш отец… он приехал в Гюрс. И я его узнала.
— Как это?
— Ваш отец был очень похож на вашего деда. Разве не так? Разве это неправда?
— Да, — согласился Дэвид. — Да, это правда. Темные волосы, широкие плечи. Высокий рост…
— В вашем отце я увидела вашего деда, и точно так же я узнала вас самого. Вы все трое очень, очень похожи… И я тогда сказала вашему отцу вот что: «Мсье Эдуардо, я была в этом лагере вместе с вашим отцом, Серхио Мартинесом…»
— Это мой дед.
— Да.
Холодный порыв ветра пронесся над тополями, что охраняли лагерь, выстроившись по его периметру; их ветви тревожно изогнулись, как будто растревоженные внезапным порывом.
Старая женщина снова заговорила:
— Это очень удивило вашего отца. Он не знал истории своей семьи, и именно поэтому он сюда и приехал, чтобы выяснить хоть что-то. — Глаза мадам Бентайо были полузакрыты. — Он не знал, что ваш дед был баском и во время войны сидел в этом лагере. Я рассказала ему об этом. И, Дэвид, когда ваши отец и мать узнали все это, они остались здесь. На две недели. Они задавали все
— А потом? Мои родители пробыли во Франции месяц.
— Да… Ваш отец поехал в Прованс, а может быть, и еще куда-то, на неделю или чуть больше. Я не знаю, зачем он туда отправился. Но… но когда они оба вернулись, у него появились новые вопросы. Трудные вопросы. О лагере, и о басках, и о каготах. О Евгении Фишере. О многом. Об одном местном жителе, предателе.
— И кто это?
— Я не помню его имени. Но я постараюсь припомнить. Позже. Все это для меня ужасные воспоминания, да и для любого кагота, да и для кого угодно…
Но Дэвид просто должен был задать еще один вопрос, совершенно необходимый. Он чувствовал себя так, словно стоял на заброшенных рельсах, а эти рельсы вдруг ожили, и прямо на него несся поезд. Поезд, который вез в своих заржавевших вагонах чудовищную правду.
— Так где же их убили? Маму и папу?
Мадам Бентайо показала на широкую дорогу на краю лагеря. За ней раскинулось поле подсолнухов; отцветшие растения осенью выглядели как крошечные мертвые деревья, сделанные из обгоревшей, помятой бумаги.
— Прямо здесь. В машине. Взрыв. Кто-то взорвал их машину… или, по крайней мере, так думают все в Гюрсе и Наваррене. Полиция даже не провела настоящего расследования. Точно так же, как они не стали расследовать убийство моего сына, убийство его жены, совсем недавно. — Голос мадам Бентайо дрожал. — Я все думаю: может, это сделали те же самые люди? Я думаю: может, я видела одного из них в городе, того самого человека? Оба раза… высокого… Но извините, я слишком много болтаю, я чокнутая, так ведь говорят? Моя внучка думает, что я теряю рассудок. Я пойду. Мне нужно немножко побыть одной. Мы можем поговорить позже.
Мадам Бентайо с трудом поднялась со скамьи. Она подошла к Дэвиду и, сжав его руку маленькими холодными ладонями, посмотрела ему прямо в глаза. А потом повернулась и медленно пошла к своему дому.
Дэвид смотрел ей вслед. Он также ощущал потребность побыть одному, отчаянную потребность. И направился к дороге.
Мартинес смотрел на гудронированное шоссе, что, конечно, было глупостью… разве здесь могли остаться какие-то следы? Свидетельства взрыва? Пятнадцать лет прошло. А тогда мелкие осколки ветрового стекла поблескивали в придорожной канаве. Запятнанные кровью его матери. И стебли травы покраснели…
И автомобиль, черный, вывернутый наизнанку, с двумя телами внутри…
Теперь же здесь не было ничего. Дэвид около десяти минут стоял на пронизывающем ветру, думая, вспоминая. Голубое платье матери. Ее улыбка, ее энергия… Он чувствовал себя так, словно пытался дотянуться до нее… надеялся увидеть ее призрак, именно здесь, где она умерла. Он был маленьким мальчиком, бегущим по дорожке к распахнутым навстречу ему рукам улыбающейся матери. Тяжесть воспоминаний была такой же ощутимой, как ветер, несущийся с гор.