Метаморфозы: танцор
Шрифт:
Энгелар пристально смотрел на внезапно переставшего быть насмешливым лаорца. Барр Геррик умело прятал за образом забавляющегося придворного страх за будущее своего мира. Мира, который раскачивался на тонком волоске.
— Так для кого, все-таки, эта яма?
— Яма? Для Владыки Лаоры. Если мир рухнет, она сама придет сюда, ляжет вниз и прикажет высадить сверху дерево. Потому что в падении мира будет и ее вина. Я видел эту березу, милорд. Она прекрасна…
Фольмар Яркий, Владыка Валлинора, еще вчера почти властелин мира, сидел один в небольшой боковой комнате на вершине своей знаменитой башни. Придворные и слуги оставались в зале за дверью, достаточно просто
В последнее время он стал все чаще задавать себе тяжелые вопросы. Что изменится, когда шарги, опрокинув защиту Куарана, захлестнут земли соседей и выйдут к его городу? Что будет с этими дежурными лизоблюдами, обожателями и знатоками дворцовых интриг? Кто останется в городе? Не сбежит, не бросит стены и башни, наденет броню и примет бой?
И все чаще правитель Валлинора, богатый, успешный, могущественный, давал себе неожиданные ответы. Если шарги выйдут к его городу, для мира ничего не изменится, просто одной Столицей станет меньше. И с лизоблюдами, обожателями и интриганами ничего не случится, как не случилось ничего плохого и с их коллегами из Куарана — просто сбегут заранее, что-что, а опасность они умели чувствовать лучше прочих. Останется ли хоть кто-то? Осмелится ли остаться он сам, или тоже побежит, бросив свой город и свои земли?
Эти вопросы были самыми тяжелыми. Потому что впереди — планы, надежды, богатства, почет и уважение, но главное — власть. А позади только каменные стены, дворцы и башни, парки и фонтаны. И защитники, которым некуда бежать. Алифи, что еще помнят долг. И люди, что еще не разменяли верность.
Фольмар сидел в тишине, в полумраке и отказывался выходить к своей свите, приближенным и знаменосцам. Не потому, что они трусы, легко меняющие уважение на безопасность. Знать это неприятно, но время героев проходит. Возможно, уже прошло.
Фольмар Яркий не хотел выходить, потому что сам не был героем. И собственное имя впервые в жизни резало слух. Он всегда думал, что он яркий, как драгоценный камень, бриллиант, который может разрезать все. Чушь. Дешевые стеклянные побрякушки тоже бывают яркими…
Черный дым поднимался от сотен костров и сплошной пеленой затягивал вечернее небо. Черный дым уносил души Алифи и людей к горизонту. А с ними уносились их мечты и надежды, любовь и ненависть, ярость и радость — дыму все равно, что нести в своих призрачных объятиях.
Рорка сгинули на узких улицах Валенхарра, разбились о стены каменных домов, полегли, утыканные стрелами, копьями, заваленные камнями. Их командир, бешеный и безумный, пал одним из последних. Тело, пробитое десятком стрел, пронзенное мечом, осталось стоять даже после смерти, до пояса заваленное мертвыми врагами — рыцарями Алифи и людьми, пришедшими на помощь гибнущему городу с дальней заставы на берегу Аюр. Воины далекого Лаорисса узнали, что такое настоящее презрение к жизни, и редкие счастливчики смогли пережить этот урок. Там, в этой куче порубленных тел у ног бешеного Рорка нашлось место и рыцарям, и магу, и простым солдатам — могучему воину оказалось все равно, кого забирать с собой за край горизонта.
От отряда Логора, стражников и ополченцев, всего нашего разношерстного воинства, принявшего бой в каменных развалинах города, выжило меньше сотни. Кто из них хорошо сражался? Кто из них умело прятался? Нет способа, который бы позволил отделить первых от вторых. Но теперь они вместе стояли вдоль длинной линии костров и смотрели на жаркое пламя.
Жителей города
Из восьми десятков Высших на ногах осталось четверо, да еще несколько тяжело раненых боролись за жизнь. Не привыкли Алифи прятаться за проемами окон, стрелять врагам в спину, таиться и выживать, как крысы. Львы выходят в бой с громким рыком, широкой грудью сминая врагов. Сейчас тела львов горели ничуть не хуже тел крыс, пусть костры у них и были чуть выше и ярче.
Из четырех сотен людей, пришедших с ними, осталось человек сорок — тех, кто не торопился умереть, кто хотел жить больше, чем убивать. Сейчас они были обезоружены и заперты в подвале одного из чудом уцелевших домов.
Черный дым уносил потери, сушил слезы, смирял сердца. Черный ветер уносил жизни вдаль, оставляя за собой только золу, пепел и мертвый город. И треск костров не мог заглушить слитный гул множества голосов, прощающихся с близкими и друзьями. Одна фраза для всех, одна судьба на всех.
— За павших. За свет. За Высших, что ведут к свету.
И только мои искусанные в кровь губы шептали имена.
Часть 2. Сделка
И рвутся, рвутся, рвутся жилы
Души, затрепанной до дыр.
Горел пожар, но сердце стыло -
Кривой божок, чужой кумир.
Глава 11. День восемьдесят четвертый. Неделя теплых встреч
Продаю душу. Можно по частям.
Отгорели погребальные костры, пепел и золу уже развеяли по ветру. По одной щепотке с каждого пепелища собрали в большие глиняные вазы и отправили на север к Аюр, чтобы великая река унесла прах защитников Валенхарра к далекому морю.
Не прошло и недели с момента, как восемьдесят рыцарей Алифи и четыре сотни пехотинцев-людей вышли из заставы Лаорисса на южном берегу Аюр. Тяжелый бой перемолол отряд, оставив только жалкие крохи, скорбная процессия из четырех суровых всадников и нескольких разбитых телег отправилась в обратный путь. Оставшиеся в живых Высшие не стали вести переговоры, они отказались выехать в Лорры к призраку последнего принца Беллора, забрали с собой раненых и оружие погибших рыцарей. Все остальное забрали мы. Отличную броню, породистых скакунов, седла и уздечки, украшения и деньги — нам они были нужнее. И людей. Люди были важнее вещей и богатств. И все, что мы передали Алифи в дорогу, — пятерых возниц для телег с ранеными и две большие вазы с пеплом.
Прах погибших рыцарей ссыпали в те же вазы, что и пепел городских оборванцев. И я лично на глазах побелевших от ярости Высших перетряхнул закупоренные сосуды, чтобы никто не смог отделить прах человека от праха Алифи. Могучей Аюр все равно, золу какого костра нести на своих волнах. И триста оставшихся в живых людей: воинов и жителей города — наблюдали за этой сценой. И все, что позволили себе Высшие: громко, отчетливо дать клятву. И судя по этим озвученным перед сотнями свидетелей обещаниям, лучше бы мне умереть прямо сейчас, не дожидаясь, во избежание. Ничего, я рискну. Когда ходишь ежедневно по лезвию ножа, поневоле начинаешь по-другому воспринимать риски. Угрозой больше, угрозой меньше — какая уже разница?