Мести не будет
Шрифт:
Князья Кшеменецкие уже ни на кого не обращали внимания. Спорили в голос, размахивая руками.
— Тихо, панове сенаторы!!!
От громового голоса многие аж подпрыгнули.
Пан Пятур Церуш, напротив, слегка присел в коленках. Обернулся.
Силиван Пакрых решительно проталкивался через князей, направляясь к пану Шэраню. Широкоплечий архиерей отличался вдобавок немалым ростом, не говоря уже о луженой глотке.
— Тихо, панове! Тихо, — уже более миролюбиво проговорил игумен собора Святого Жегожа Змиеборца, но
Он замер спиной к маршалку, а лицом к кипевшей, подобно растревоженному муравейнику, толпе сенаторов.
— Ну, чисто дети малые, — прогудел преподобный Силиван. — Им про Козму, а они про Ярему! Ты уж прости меня, пан Вовк, что твое имя помянул — из пословицы слова не выкинешь.
— Чем то порадуешь, твое преподобие? — буркнул Кажимеж Чарный. — Или просто так вышел, пожурить детишек неразумных?
— И скажу! Вы хоть слушали, панове, о чем пан Иахим речь вел? Вы-то хоть поняли, к чему нынче нас призывают?
— Поняли, чего ж не понять! — выкрикнул самый младший из Кшеменецких — белобрысый Ольбых. — Элекцию упразднить хотят!
— Ну, слава Господу нашему, всемилостивейшему и всеблагому! А я уж думал, не сообразят князья! — нарочитым жестом вытер пот со лба преподобный Силиван.
— Глумишься, твое преподобие? — прищурился Микал Стодолич и даже рукой зашарил по поясу в поисках сабельного эфеса. Да где там! Вот уже три сотни лет и сенаторы, являющиеся на заседание Сейма, и прибывшие в Посольскую избу шляхтичи оставляли оружие молчаливым стражникам у входа в здание Сената. От греха подальше. А раньше, поговаривали, случались потасовки нешуточные. До смертоубийства доходило. Оно и понятно. Если даже сейчас нет-нет, да и присветят кому-нибудь из панов в зубы до белых искр, а были бы сабли?
— Глумлюсь, — не стал отрицать игумен. — Глумлюсь, ибо кто-то же должен поглумиться! Стыдно мне смотреть на вас, панове, стыдно и горько. Цвет королевства, самые именитые роды вижу я здесь, а душа не радуется. Зрю я в сердце своем, что разменяли вы, панове, гордость шляхетскую, честь старозаветную, удаль лужичанскую на богатые фольварки, да звонкое серебро, да пшеницу в закромах, да бобровые хвосты под сметаной на столах. В серпне на площади выговской что кричали вы, панове? Что горланили, толпу подзуживая?
«Что ж не заткнет его никто? — устало подумал Зьмитрок. — Сорвет ведь сейчас святоша все, что задумано. Испортит все, песья кровь... Давно надо было сослать его в дальний монастырь, куда-нибудь в Бехи, только лень было повод подыскивать. Да и любит его народ выговский. Это тебе не Зджислав Куфар, разбойник малолужичанский, тут тоньше подход нужен. Ну, да ничего, все тебе припомню, твое преподобие. Дай только срок...»
— Шел бы ты... — Стодолич словно услыхал мысли Грозинецкого. — Шел бы ты лесом, твое преподобие!
—
— Тебе, тебе. Кому ж еще?
— Так ты выйди и прогони меня! — Ладони преподобного Силивана поухватистее легли на посох. — Хочешь, в лес, а хочешь, в поле.
— Панове! — прорвался сквозь шум и гам голос пана Шэраня. — Панове, как вам не стыдно? Король здесь и смотрит на вас!
— А пускай поглядит! — выкрикнул Ярема Вовк. — А то давно при нем не орали. Нам нет числа, сломим силы зла! Отвык, поди?
— Да как ты можешь, пан Ярема?
— А вот так и могу! Я — старый и больной. Мне ли бояться расправы? Днем раньше к Господу, днем позже — есть ли разница?
— Панове, панове! — выкрикнул пан Иахим. — Что ж вы, как торговки на площади скубетесь? Ведь закон новый обсуждать надо! Не для себя же радею, для Прилужан! Для будущих поколений, что спасибо нам скажут!
— Скажут, скажут, пан Иахим, непременно скажут! — подпрыгнул Стреджислав Яцьмежский. — Как ты нашим дедам сказал уже!
— Да как ты смеешь, щенок! — зарычал пан Стронга.
— Я тебе не щенок, пан Иахим! — срываясь на фальцет воскликнул князь Стреджислав. — Не щенок, а шляхтич! Пускай у тебя фольварков вдесятеро больше, зато я род свой числю на четырнадцать колен. И никто из моих предков Отечество не продавал за грозинецкое серебро!
Выкрикнул и оглянулся на Зьмитрока. Петух петухом. Когда б еще ногой грести начал, не отличить.
— Мальчишка! Да я тебя! — Пан Иахим грозно пошел вперед, на ходу поддергивая рукава.
Дорогу ему заступил Кажимеж Чарный:
— Охолонь, охолонь, пан каштелян...
— Пусти меня! Я его в дерьмо вобью! В то дерьмо, откуда он вылез!
Князь Яцьмежский ловко перепрыгнул кресло, устремляясь навстречу пану Иахиму. Его за рукав ухватил Тадеуш Плещец. Молодой сенатор дернулся, стремясь освободиться. Далеко не новый жупан не выдержал и затрещал...
Неподвижность в зале сохраняли четыре человека.
Два застывших столбами гусара у дверей.
Подскарбий Зьмитрок Грозинецкий, который продолжал разглядывать сборище через полуприкрытые веки.
Король Юстын, горестно сгорбившийся в своем похожем на трон кресле.
— Наша Элекция! — перекрывал бессвязные выкрики князей громоподобный голос Силивана. — Не дикость и отсталость! А, напротив, великое достижение нашего королевства! Не обречены мы подчиняться человеку! Во власть пришедшему благодаря крови и родству! А можем выбрать достойнейшего! Из достойных! Это ли не благо?
— Позор! Позор! Вон!!! — орал Южес Явороцкий — рябой с малолетства магнат из-под Батятичей. Вот только кого он позорил и гнал прочь, оставалось непонятным. И для самого пана Южеса, скорее всего. Зато выкрикивал свое «Позор!» он самозабвенно. Даже заглушал иногда игумена храма Святого Жегожа Змиеборца.