Месть негодяя

Мамаев Михаил

— Если это предложение, тогда забудьте о вашем Вале, Яна, — говорю ей в тон. — Я парень серьезный и измены не потерплю. Дайте мне при всех обещание, что больше ни разу не позвоните ему и не напишете СМС.

Она удивленно округляет глаза.

— Что, прямо, вот так? Никогда-никогда?

— Ну, дайте мне хотя бы неделю. А там сами решите, с кем из нас остаться.

— Валя мой близкий человек, — твердо произносит Яна, как будто сама себя убеждает.

— И мы твои близкие, — говорит Володя. — Точнее, станем ими за ближайшие полгода.

— Такими же близкими, как Бред Пит и Анжелина Джоли, — не упускает случая пошутить Глазков.

— Кстати, а вам не кажется, что их союз скоро развалится? — перевожу тему.

— Почему? — удивляется Яна.

— Думаешь, он ее бросит? — оживляется

Глазков. Выглядит так, словно это неожиданное предположение его обрадовало. Я заметил — некоторым мужчинам нравится узнавать, что какой-то их «собрат» где-то преспокойно бросил красавицу актрису, певицу или модель, а особенно, если при этом он ушел, например, к официантке, стюардессе или водительнице такси… И не важно, что этот «собрат», например, Бред Питт. Главное, он сделал это — хлопнул дверью перед носом «самовлюбленной пустоголовой сучки», как называет определенную породу столичных девушек один мой клубный знакомый с которым, кстати, я ни разу не видел ни одной хоть мало-мальски привлекательной подружки… Видимо, подсознательно они воспринимают это, как мужскую Месть — всех из нас когда-то где-то кто-то бросал, кто-то красивый, успешный, бесконечно востребованный у противоположного пола… А кто это отрицает, у того никогда не было такой подружки. Или такая подружка бросает его прямо сейчас, в ту самую минуту, когда он отрицает саму возможность быть кем-то брошенным…

— Мне кажется, Анжелина однажды бросит Бреда и очень скоро, — говорю. — Что бы там о них не писали, я вижу — она его не любит.

— Не знаю, а мне кажется, она его прямо так любит, так любит! — закатывает глазки Яна. — Вот вы, Алексей, смогли бы сейчас, в вашем возрасте и социальном статусе кого-то полюбить?

Молча отвожу взгляд на газовый фонарь. Надо бы улыбнуться и пошутить в ответ, но я не улыбаюсь. И не шучу. Когда от тебя ждут ответной шутки, а ты молчишь и пауза затягивается, обычное молчание кажется тяжеловесным и угрюмым. А что тут скажешь? Если бы я знал ответ на вопрос Яны. По крайней мере, в моей жизни уже была пара случаев, когда казалось, что ничего хорошего уже не будет. А потом появлялся кто-то и приносил с собой розовые очки…

— На этот вопрос он ответит тебе на съемочной площадке, — приходит на помощь Володя. — У вас впереди полгода — это целая жизнь!.. Лучше скажите, как вам Бандерос и Гриффит? Вот пара, так пара! Ей-то уже под шестьдесят. А Бандерос, я думаю, гей. Бисексуал, точнее. Его Мадонна вытащила, а Мадонна любит бисексуалов. Приехала в Испанию, влюбилась и привезла в Америку, как латинскую диковину. А Рассела Кроу раскрутила Шерон Стоун. Увидела в Австралии и привезла. Женщины иногда помогают мужчинам подняться. Сильные и талантливые женщины сильным и талантливым мужчинам.

— Может, когда-нибудь и Алешу с Пашей кто-нибудь вытащит в Голливуд? — предположила Яна.

— Сами пробьются, — сказал Володя. — Правильный материал, правильный режиссер… Можно сняться в одной картине и проснуться знаменитым. А можно целую жизнь все делать правильно, пахать, как лошадь, и ничего не получить. Один фильм! Какая-нибудь маленькая роль… Например, Луспекаев. Легенда! А сыграл таможенника. Сколько у него там съемочных дней? Шесть, наверное. Но в сериале трудно прославиться. Безрукову повезло с «Бригадой».

— Но еще больше повезло остальным, — сказал Глазков. — Среди тех, кто снялся в «Бригаде» и стал звездой, есть слабые актеры.

— Кого ты имеешь в виду? — заинтересовалась Яна.

— Ну, ты сама порассуждай… — начал было Паша, но Володя его перебил:

— С вашими лицами можно сделать блестящую карьеру на Западе. Но без идеального знания языка вы там никому не нужны. В кинематографе сейчас мало интересных лиц. По пальцам можно перечесть. Актеров, которые были раньше, нет. Брандо, например. Когда я увидел его в «Трамвае „Желание“», у меня голова закружилась. Я не гей, но понимаю женщин… Как он кричит там: «Стела! Стела!» Прошла эпоха великого кино. Перестали делать фильмы на все времена. Делают одноразовые автомобили и одноразовые фильмы. Очень люблю фильмы семидесятых с величайшими работами Аль Пачино, Николсона, Хофмана, Де Ниро. Сейчас так не играют. Видели фильм «Правосудие для всех» с Аль Пачино? Там каждый кадр воздействует на тебя. А «Соломенные псы»?

Гениальная картина, культовая. А Де Ниро в «Бешенном быке», когда он на 30 кг поправился? А «Охотники на оленей»? Это другое кино! Сегодня массовое кино превратилось в огромный бигмак. Нет фильмов, которые хочется пересматривать. Авторское кино смотреть невозможно — скучно и тупо. А ведь «Пианино» — это авторское кино. Оскароносное, но авторское. Голливуд выпускает не американское кино, он выпускает мировое кино. Как Париж конца девятнадцатого, начала двадцатого века, он собирает все лучшее. Голливуд питается свежей кровью. Постоянно. Обновление мозгов, обновление лиц, обновление стиля…

Слушаю Володю и смотрю на Яну. Наши взгляды встречаются. Она шепчет мне одними губами:

— Что? Ну, что?

В ответ пожимаю плечами:

— Ничего.

Глазков заказывает сигару…

Прощаюсь. Чтобы не обидеть друзей, шутливо сообщаю, что иду поискать кого-нибудь на одну ночь. Стараюсь не смотреть на Яну — по моим глазам она, конечно, поймет, что я вру и может попроситься в компанию. Не хочу сейчас компании. Хочется пройтись одному.

«Возможно, утрачиваешь способность любить, когда узнаешь о любви все, — рассуждаю через пять минут, медленно бредя по пустынному проспекту. — Это, как с Библией или Кораном — вначале читаешь страстно, с красным карандашом, перечитываешь, заучиваешь цитаты, возишь с собой, впитываешь каждую букву. Но в один прекрасный или ужасный день это становится ни к чему. Иногда возьмешь с полки, перечитаешь несколько страниц, открыв наугад, но, так, чтобы опять запоем, ночи напролет, не в силах оторваться — такого уже нет. Хотя, кто знает, может еще будет?»

Гайморит

Просыпаюсь в шесть. До будильника два часа. Лицо горит.

Встаю, дышу, завариваю чай, берусь за телефон, гляжу в окно, ты только слушай, и не отвечай, будь с это тишиною заодно…

Я здесь почему-то часто вспоминаю написанные тысячу лет назад и давно забытые стихи. Писать стихи легко. Все вокруг поэзия. Но она существует не в чистом виде, а в комбинации с другими молекулами. Чтобы ее добыть из руды, нужно уметь пропускать мир через себя, что-то в нем неожиданно меняя. Неожиданно в том числе и для себя. Нельзя добиться этого волшебного эффекта, если одновременно и сам не меняешься. А это почти всегда боль. Поэтому писать хорошие стихи трудно и поэты долго не живут. Мера поэзии — всего пара строк. Пара строк крест-накрест…

Захожу в интернет, читаю биографии. Гоген, Ван Гог, Моцарт, Бетховен, Рембо, Шукшин… Они болели, мучились, сходили с ума. Каждый по-своему. Когда у тебя все время болит сердце, в мозгу тоже что-то ломается. Адекватен ли я? И что такое адекватность? Где критерий? Окружающие? Но мой круг общения узок. И все эти люди имеют прямое отношение к моей работе. А мою работу никак не назовешь нормальной, значит, не факт, что и они нормальные.

Еще я думаю — как важно, чтобы тот, о ком читаешь, за чьим творчеством следишь, нравился. Чтобы было приятно наблюдать за ним, чтобы хотелось поговорить, посоветоваться, представить, как бы этот человек на твоем месте повел себя в той или иной ситуации. Если он тебе созвучен, то уже не так важно, болен он или здоров, молод или стар, ездит на Ламборджини или в метро. Важно не просто, чтобы мне, актеру, на экране верили, но чтобы хотели верить. А это уже не профессия — это то, что я, человек, пытаюсь сделать со своей жизнью. Все отражается на лице…

Съемочный день начался с пробегов по гостиничным лестницам и коридорам. С жаром бегать трудно. Слово «коридор» на глазах превращается в слово «коррида». Гул невидимой толпы кровожадных зрителей. Из стен торчат смертоносные рога быков. Пот течет ручьями. Перед глазами красные круги…

Через полтора часа съемок катастрофически темнеет в глазах, оседаю на ступеньки у входа в фойе, мир плывет…

Вызывают Скорую.

— Что же вы себя не бережете! — сакраментально констатирует врач. — Когда температура, надо лежать. У вас нехороший насморк.