Месть еврея
Шрифт:
При этих спокойных словах Рудольф побледнел и опустился в кресло. Рассудок подсказывал ему, что священник прав, и что неминуемо грозившее им разорение, любовь Валерии к Самуилу и многие разные другие обстоятельства нельзя было придать гласности, а банкир, приводя причины, толкнувшие его на преступление, мог действительно запятнать их честь.
Отец фон-Роте, внимательно следивший за изменением его выразительной физиономии, вздохнул свободно.
— Я с радостью вижу, сын мой, что к вам возвращается спокойствие,— сказал он, пожимая руку графа.—- Позвольте же
Он остановился, так как в кабинет вошел доктор Вальтер.
— Продолжайте, отец Мартин, доктору все известно. А вы, доктор, скажите ваше мнение. Находите ли вы возможным умолчать о таком преступлении, как преступление Мейера?
Отец Мартин снова повторил все, им уже сказанное, и заключил словами, что, по его мнению, процесс этот был бы позорным для обеих родовитых семей.
Доктор, внимательно выслушав представленные доводы, после минутного, но глубокого раздумья, сказал Рудольфу:
— Да, граф, как ни возмутительна мысль, что преступник избежит наказания, но я не могу не присоединиться к мнению отца фон-Роте. История эта так запутана, а честь обеих семей и память покойного графа настолько пострадают при ее огласке, что не знаю, есть ли основания рисковать? К тому же у князя есть второй сын, а лета его и княгини дают надежду на многочисленное потомство, стало быть, вопрос о прекращении рода не существует. Что же касается похищенного ребенка, то он — банкир Вельден, миллионер, и ничего не теряет кроме титула.
Антуанетта побледнела и в волнении, но не вмешиваясь, следила за переговорами. С тревогой поглядывала она на мужа, возбужденно ходившего по кабинету. Вдруг тот остановился.
— Есть обстоятельство, о котором вы не подумали. Допустим, что я уступлю вашим доводам, но можете ли вы предположить, что родители согласятся оставить своего ребенка в руках этого лукавого человека, который и украл-то его, быть может, для того, чтобы выместить оскорбление, нанесенное ему самому.
— Нет! — крикнула графиня.
— О, нет! — энергично вторил ей отец Мартин.— Я могу засвидетельствовать, что Эгон счастлив, окружен любовью и заботами, да и сам он любит банкира так горячо, как только ребенок может любить отца, всегда снисходительного и доброго. Позвольте тоже опровергнуть ваше обвинение Мейера в лукавстве. Увлеченный страстями, он совершил преступление, о котором сам скорбит, и всячески старается загладить его. Не знаю, известно ли вам, что Рауль соблазнил жену банкира, последствием чего был ребенок. Сначала Мейер выгнал ее, но потом простил ее, снова принял в свой дом и узаконил ее ребенка, которого воспитывает как своего собственного. На это способен лишь человек с высокой душой.
В то время как в кабинете решался этот важный вопрос, Рауль и Валерия сидели у постели Амедея. Очнувшись
— Ах, как жить с укором в душе, что убил невинного,— прошептал князь.
— Дорогой мой, Господь видит твою скорбь и сожаление. Он знает, что подобного намерения не было в твоем сердце,— утешала его Валерия.— А теперь пойдем к Амедею. Каждая минута, проводимая нами вдали от него, кажется мне преступлением.
Теперь оба они, удрученные горем, склонились над постелью маленького страдальца. Он лежал в полузабытье, с закрытыми глазами и тяжело дышал. С мучительной тревогой они следили за каждым вздохом и движением ребенка, искаженное муками лицо которого уже носило печать смерти. Они не думали больше о сделанном открытии, что Амедей для них чужой и что он сын человека, причинившего им все это зло, забыли они, что их собственный сын здоров и невредим. Вся любовь и все помыслы их сосредоточились в этом «чужом», которого в течение шести с половиной лет они растили как своего сына. И вот он лежит теперь, сраженный пулей и рукой, всегда отечески ласкавшей его. Эти долгие, часы томительного бдения доказали им, что заботы и взаимная любовь связывают людей точно так же, как и узы крови, если не крепче.
Около семи часов вечера Амедей пришел в сознание.
— Папа! — прошептал он, страдальчески беспокойным взглядом смотря на князя.
Этот взгляд и призыв как ножом резанули Рауля по сердцу.
— Я здесь, дорогое мое Дитя,— сказал он, наклонившись, и две горькие слезы упали на лоб ребенка.
— Ты плачешь, папа? — тревожно спросил Амедей.— Не плачь, ведь ты же не нарочно это сделал,— утешал он, гладя рукой по щеке князя.— Ты же не знал, что я, несмотря на твое запрещение, войду, не постучав. Я не видел тебя со вчерашнего дня и так хотел посмотреть на тебя в полной форме в кабинете.
Рауль не в силах был отвечать и поцеловал его в щечку.
— Ты, мама, не плачь,— продолжал Амедей, протягивая другую ручку Валерии.— Теперь мне уже не так больно... Когда я выздоровею, я всегда буду послушным.
Подавляя рыдания, молодая женщина обняла ребенка.
— Да, ты выздоровеешь, дорогой мой, и мы будем счастливы. Но ты горишь, не хочешь ли пить?
— Да, дай мне попить чего-нибудь очень холодного.
После этого ребенок снова впал в забытье, но это
спокойствие было непродолжительным.
— Папа, папа, я задыхаюсь,— стонал он, мечась по постели.
Рауль приподнял тяжелые занавеси и открыл окно. Чистый воздух, лучи заходящего солнца ворвались в комнату.
— Поднеси меня к окну, я хочу больше воздуха, хочу поглядеть в сад,— сказал ребенок, протягивая руки к окну.
Рауль поднял его и подошел с ним к окну. Кудрявая головка мальчика лежала на плече князя. С минуту он смотрел унылым взглядом на зелень, но вдруг вытянулся, широко раскрыл глаза, с выражением ужаса он ручкой ухватился за шею князя.