Месть Будды
Шрифт:
— Неужели вы сами никогда не думали, что это происшествие может повлечь за собой дальнейшие последствия? — ответил я.
Говоря откровенно, я и сам никогда не тревожился мыслями об этом. Но в возбуждении, которое я переживал тогда, мне казалось, что я давно уже сжился с ожиданием каких-либо осложнений, имеющих непосредственную связь с побоищем в пагоде. Мы осквернили тогда буддийскую святыню. Мы двое разбили древнюю статую Будды в Чи-нан-фу. Вправе ли мы ожидать, что жестокие и мстительные азиаты оставят безнаказанным такое, на их взгляд, неслыханное злодеяние?
— В самом деле, очень странно, что именно
— Мы должны во что бы то ни стало выбраться отсюда.
— Конечно. Пожалуйте первым, — я следую за вами!
Барон произнес эти слова ироническим тоном, который он считал для себя обязательным в минуты опасности, — как проявление мужественной отваги.
Я скоро обдумал свой план. Затем, поворачиваясь с боку на бок, я докатился вплотную до тела моего сотоварища по заключению.
Я часто рассказывал вам о замечательных приемах, которым научил меня во время пребывания на Дальнем Востоке один японский гимнаст. Я перенял от него все его искусство. В программу обучения обязательно входит распутывание самых запутанных узлов. Познания мои теперь пригодились. Я приблизил суставы своих связанных рук к рукам Лацмана и научил его, как помочь мне.
Когда он слегка ослабил узлы, мне понадобилось не больше четверти часа, чтобы совершенно освободиться; спустя несколько минут были развязаны руки барона и наши ноги.
При свете нескольких спичек мы осмотрели место нашего заключения. Это была довольно просторная каюта. Двери, само собой разумеется, были накрепко заперты; люк оказался заколоченным досками. Мы должны были действовать с крайней осмотрительностью, не держа зажженной спички дольше нескольких секунд, так как слышали шаги над собой, на палубе; кроме того, на лестнице, за каютой, также иногда кто-то шевелился. Нам не оставалось другого пути для бегства, кроме люка.
Соединенными усилиями мы вскоре оторвали доски, стараясь работать, производя как можно меньше шума. В каюту проник бледный свет, — отблеск далеких огней гавани и блестящей поверхности моря. К нашему счастью, рама люка оказалась деревянной; дерево прогнило настолько, что мы успели выломить раму из борта судна. Затем мы протиснулись в отверстие и погрузились в воду. Наши жилеты и пиджаки оставили мы в каюте.
Медленно и осторожно, часто ныряя, проплыли мы около судов; мы предварительно условились, что не сразу выберемся на берег, чтобы не попасть как-нибудь в руки своих преследователей.
Вероятно, был уже поздний час ночи. В гавани было совершенно тихо. Мы подвигались вперед, возле точно застывших судов, плавно рассекая золотистую рябь отражающихся в воде береговых фонарей. Миновав мол, мы проплыли Porto Nuovo. Темные громады товарных складов с угрожающе изогнувшимися подъемными кранами остались за нами. Мы повернули по направлению к Барколе, плывя вдоль берега и погружаясь во все более непроницаемый мрак. Пора было выбраться из воды. Платье наше и белье совершенно намокли и своей тяжестью затрудняли наши движения. Мы вылезли на небольшой поплавок и забрались в привязанную к нему лодку.
Что делать дальше?
Мы сидели в лодке и дрожали от холода, хотя ночь была тепла и приятна. Быть может, мы дрожали не только от озноба?
Вы
— Я полагаю, — сказал барон Лацман, — что с нашей стороны будет благоразумнее всего на несколько дней удалиться из Триеста. Пусть на время затеряются наши следы.
Он высказал вслух то, что я думал.
— Да, конечно, так поступить лучше всего. И мы должны немедленно пуститься в путь, не медля ни минуты. Мы можем высадиться в одном из небольших городов австрийского побережья.
В моем распоряжении оставалось еще пять дней отпуска; по истечении их, я хотел вернуться на наш крейсер. Барон, которого ничто не задерживало в Триесте, мог уладить там свои дела через доверенное лицо и, в свою очередь, скрыться.
Мы почувствовали себя гораздо бодрее, приняв это решение. Мы подчинились одному из самых сильных инстинктов, — инстинкту самосохранения, — и, восстановив гармонию в своем самочувствии, нашли в себе новые силы для предстоящего напряжения.
Мы быстро вытащили столб, к которому была прикреплена цепью лодка, и бросили его на дно. Затем мы вложили уключины, уселись за весла и принялись усердно грести.
Широкой дугой обошли мы гавань, держась так далеко, что до нас не достигал ни один луч с берега. Звезды стали тускнеть и склоняться к закату; приближался рассвет. Волны стали серыми, как свинец, и глухо разбивались о борт лодки. Мы торопились отплыть, как можно дальше; нами владело одно желание: скрыться от таинственной силы, угрожающей нашему существованию.
Никогда в жизни не работал я веслами столь продолжительно и с таким напряжением всех своих сил.
Мы быстро подвигались вперед. Триест далеко остался за нами; «розоперстая заря», как поэтично выражается Гомер, озарила край неба. Над нашими головами проносились красные облака и вода, стекавшая с весел, казалась пурпурной, точно капли крови.
Вдруг я перестал грести.
Я пристально посмотрел на своего спутника. Он также глядел на меня широко раскрытыми, точно застывшими глазами, в которых отражалось безграничное изумление.
Напрасно стали бы вы искать объяснения тому, что с нами произошло, в игре расстроенных нервов. Не дает ни малейшего разъяснения и предшествовавшее этому возбуждение. То, что мы испытывали, представлялось нам отчетливее, чем я могу описать. Впечатление, по силе своей, нисколько не уступало восприятиям наших действительных чувств.
До меня донесся призыв!
Громкий, властный крик…
Он заключал в себе приказание — немедленно прекратить бегство и возвратиться.
Приказание исходило от человека, располагающего неограниченной властью надо мной. Когда я взглянул на барона, я понял, что и с ним в это мгновение произошло то же самое. Сила, добивавшаяся нашей погибели, намеревалась снова овладеть нами.