Мессия
Шрифт:
Вдруг послышался протяжный вой с хохотом; похоже было на то, что человека защекотали до слез и он хохочет и плачет вместе. Это выли гиены, должно быть, учуяв Мериру. К ним присоединились шакалы, точно кликуши закликали. И весь мертвый город ожил. Но постепенно умолкли, и опять наступила тишина.
Миновав огромный пустырь с обгорелыми досками и бревнами — пожарище царского дворца, — Мерира вышел к Атонову храму.
Храм наполовину уцелел. Исполинское зданье с толстыми стенами из хорошо обожженных кирпичей и каменных глыб нельзя было сжечь и нелегко разрушить. Только деревянные стропила
Семь дворов — семь храмов. Таммуза вавилонского, Аттиса хеттейского, Адона ханаанского, Адуна критского, Митры митаннийского, Эшмуна финикийского, Загрея фракийского. «Все эти боги — тени Грядущего», — вспомнил Мерира и опять подумал со скукой: «Он — всегда, везде; от Него не уйдешь!»
Вдруг послышались шаги. Оглянулся — никого. Опять шаги — опять никого. Это повторялось несколько раз. Наконец, подойдя к восьмому, закрытому храму, где было Святое Святых, он увидел вдали человека, перебегавшего из лунного света в тень. Знал, что в городе, по ночам, грабят и убивают; вспомнил, что безоружен; остановился, хотел было крикнуть: «Кто там?», но почувствовал такое отвращенье к собственному голосу, что молча вошел в храм.
Здесь, у шестнадцати столпов, шестнадцать великанов Озирисов, в божеских тиарах, в туго натянутых мумийных саванах, все на одно лицо — царя Ахенатона, были повалены и разбиты на куски. Потолок обрушился, и лунный свет падал на бледные глыбы алебастра — члены исполинских мертвецов.
Пробираясь между ними и перелезая через них, Мерира подошел к внутренней стене Святого Святых, где изваян был Сфинкс с львиным туловищем, львиными задними лапами, человеческими руками, подымавшими к Солнцу-Атону жертву — изваяньице богини Маат, Истины, и с лицом царя Ахенатона; если бы человек промучился в аду тысячу лет и снова вышел на землю, у него было бы такое лицо.
Сфинкс уцелел, потому ли, что разрушители не узнали в нем Изверга, или потому, что рука у них не поднялась на это неземное страшилище.
Мерира встал на камень, чтобы лучше видеть его в бледном свете луны. Неутолимо-жадно вглядывался в него. Вдруг весь потянулся к нему и поцеловал его в уста.
В то же мгновенье почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной, оглянулся и увидел Иссахара.
— А-а, это ты, Пархатый! — проговорил, сходя с камня. — Зачем ты все ходишь за мной? Что тут делаешь?
— А ты что? — спросил Иссахар.
— Жду его, — ответил Мерира и усмехнулся. — Если жив, пусть придет. К тебе приходит?
— Нет. К нам обоим придет: вместе хотели убить его и вместе увидим живого.
— О ком говоришь? О
— О царе и о Сыне. Через царя к Сыну — нам с тобой иного нет пути.
— Что ты меня с собой равняешь? Я — египтянин, а ты — Иад Пархатый. Ваш Мессия не наш.
— Он один для всех. Вы Его убили, а мы Его родим.
— И тоже убьете?.. Ну, ступай, — сказал Мерира и пошел, не оглядываясь. Иссахар — за ним.
Вдруг Мерира остановился, оглянулся и сказал:
— Так и будешь ходить за мной? Ступай, говорят, ступай, пока шкура цела!
— Не гони меня, Мерира. Если я уйду, Он к тебе не придет.
— Да ты что, пес, о двух головах, что ли? — закричал Мерира и поднял палку.
Иссахар стоял, не двигаясь, и смотрел ему в глаза. Он опустил палку и рассмеялся:
— Ах ты, юрод несчастный! Ну что мне с тобой делать?
Помолчал, подумал и заговорил вдруг изменившимся голосом:
— Ну, ладно, пойдем. Ко мне, что ли?
Иссахар молча кивнул головой.
Пошли быстро, как будто спеша. Миновав семь дворов-святилищ, вышли на улицу. Все время шли молча; только подойдя к Тутиной усадьбе, Мерира спросил:
— Который час?
— Седьмой, — ответил Иссахар, взглянув на небо. Время ночи считали от захода солнца.
— Часов пять до восхода. Ничего, время есть, — сказал Мерира.
Прошли садом к летнему дому. Войдя в сени, Мерира взял горевшую во впадине стены лампаду и повел спутника рядом пустых покоев. Поднялись по лестнице в спальню и оттуда прошли в соседнюю горницу.
— Ложись здесь, — указал Мерира на ложе, — а я буду там, рядом. Смирно лежи, не вставай, ко мне не входи, слышишь?
Иссахар опять молча кивнул головой.
— Есть хочешь? Вон как отощал, сутки, должно быть, не ел.
— Нет, пить, — ответил Иссахар.
Мерира взял с поставца кувшин с пивом и подал ему. Он жадно отпил.
— Что ты дрожишь? — спросил Мерира, заметив, что руки у него трясутся так, что едва держат кувшин. Кинул ему плащ.
— Ну, ложись, укройся; может, согреешься.
— Я спать не хочу, посижу так.
— Ложись, ложись, говорят!
Иссахар лег. Мерира сам укрыл его плащом.
— Спи. Завтра, чуть свет, разбужу. В верхний храм пойдем, там Его и встретим…
Вдруг Иссахар приподнялся на ложе и хотел поцеловать руку Мериры. Но тот быстро отдернул ее.
Вышел в соседнюю комнату, плотно притворил за собой дверь, но не запер; поставил лампаду на свещник, взял с полки у стены две кедровых, беленых для письма, дощечки, написал на них несколько строк, сложил, запечатал и спрятал за пазуху. Подошел к ларцу в изголовьи ложа, вынул из него перстень с карбункулом, Амоновым оком, и надел его на руку.
Начал бродить взад и вперед по комнате, бормоча себе что-то под нос быстро-быстро и невнятно, как в бреду.
Посередине комнаты, между четырех деревянных, лотосовидных, узорчато раскрашенных и раззолоченных столбиков, на низком, в одну ступень, кирпичном, устланном коврами помосте, стояло, по египетскому обычаю, два почетных кресла, одно против другого, для гостя и для хозяина.
Каждый раз, проходя мимо них, Мерира немного замедлял шаг и, не поворачивая головы, косился на одно из них. Лицо его было неподвижно, сонно. И все бормотал.