Мессия очищает диск
Шрифт:
Идти в полный рост нельзя – на середине пути в стене торчит бритвенно острое лезвие, как раз на уровне горла взрослого человека. А невзрослому человеку вроде маленького этот подарок темноты вполне может искромсать лицо или лишить глаза.
Шаг в шаг.
Шаг в шаг.
На корточках.
С рукой на плече.
На кончиках пальцев.
И с прямой спиной – потому что сгорбившегося или наклонившегося вперед ждет пропасть, разверзшаяся по левую руку; «купель мрака», из которой тянет мертвечиной, словно спящие там скелеты неудачников медленно пробуждаются и радостно потирают костяные ладони в предвкушении
Будет о чем поговорить в долгие годы ожидания, когда сверху только и происходит, что мелькает силуэт с диском под мышкой!..
Верно сказано:
И ясному солнцу,И светлой лунеВ миреПокоя нет.И людиНе могут жить в тишине,А жить имНемного лет.Но вот дыхание смерти отдаляется, можно сперва выпрямиться, потом снять руку с плеча… однако останавливаться нельзя, потому что сегодня непременно надо пройти мимо падающего наискось камня, скатывающегося по невидимому желобу, затем остановиться точно перед натянутым поперек прохода шнурком, взять горсть земли и швырнуть в шелковую преграду – если попадешь точно в центр, то за шнурком обрушится сверху сучковатое бревно, а если земля толкнет шнурок слева или справа, то поначалу не будет ничего, а потом, через два долгих-долгих вздоха, вдоль шнура скользнет копье и, подобно растревоженной змее, исчезнет в своей норе.
А еще надо обойти три сети и один капкан-западню.
Причем успеть избежать последней ловушки до того, как повар Фэн уйдет слишком далеко. За капканом начинается незнакомая территория, а Маленькому Архату непременно надо понять, что делает уродливый повар в стремлении избегнуть неведомых опасностей.
Или хотя бы каким образом он их преодолевает.
Змееныш будет смотреть, а малыш в рясе – запоминать, сопоставлять и думать.
Может быть, в следующий раз они пройдут дальше.
И игра со смертью продолжится.
Ползи, Змееныш!..
На обратном пути Маленький Архат был счастлив – ему удалось выяснить, что после западни коридор светлеет, и дальше он может полагаться не только на слух и чутье, а также на ночное зрение Змееныша Цая, но и на собственные глаза.
Поэтому, просто брызжа радостью, он был весьма удивлен, когда крепкая пятерня лазутчика запечатала ему рот. Одновременно с этим Цай прижал мальчишку к себе, не давая шевельнуться.
Только чуткие уши лазутчика жизни могли уловить звук чьих-то шагов снаружи, по ту сторону от слегка приоткрытой двери в Лабиринт Манекенов.
Таинственный незнакомец постоял у самого входа, зачем-то ковырнул ногтем стену – Змееныш отчетливо слышал его дыхание, ровное, безмятежное, преисполненное спокойствия и уверенности – и негромко рассмеялся.
– Опять старый Фэн шалит, – прозвучал низкий, слегка рокочущий голос. – Ну что ж…
И шаги двинулись в обратном направлении.
А в глубине Лабиринта Манекенов уже раздавался сухой отчетливый треск – уродливый повар дошел наконец до деревянных воинов…
4
Солнце припекало
Сегодня новичков заставили отрабатывать пройденный урок самостоятельно, учитель-шифу куда-то ушел еще час назад, да и сам Змееныш Цай неожиданно увлекся новым для себя способом боевого перемещения и поэтому остановился не сразу. Прыгнул влево, вправо, отшагнул скособочившись, словно и впрямь был хромым, – а уже после этого замер, тяжело дыша.
Последнее далось ему легко.
Перед Змеенышем Цаем стоял патриарх Шаолиня. Сухопарый высокий старик с реденькой бородкой, росшей на самом краешке выпяченного подбородка, чуть-чуть сутуловатый и оттого напоминающий высматривающего зазевавшуюся жабу журавля.
Взгляд патриарха не выражал ничего, кроме легкой заинтересованности – если можно себе представить почти абсолютно равнодушную заинтересованность.
Выходило, что можно.
За патриархом стояли двое: главный наставник воинского искусства, человек гигантского роста и соответствующего телосложения, любивший сражаться одновременно алебардой и короткой секирой; и худой, почти хрупкий, но при этом невероятно жилистый монах лет пятидесяти.
Почетный гость, перед которым открывали парадный вход.
Преподобный Бань.
– Вы уверены, достойный Бань, – патриарх говорил так, словно Змееныш и не находился рядом, а был где-нибудь за тысячу ли от монастырского двора, – что именно сей юный инок должен сопровождать вас в Столицу?
– А почему бы и нет, отец-вероучитель? – пожал узкими плечами преподобный Бань. – Или у вас есть сомнения на этот счет?
Главный воинский наставник нетерпеливо затоптался на месте.
– Если досточтимый Бань прикажет, – заявил он, – я пошлю сопровождать его кого-либо из своих старших помощников. Мне кажется, именно они достойны проводить человека, облеченного высочайшим доверием, до ворот Северной Столицы!
– Вы полагаете, я нуждаюсь в охране? – спросил человек, облеченный высочайшим доверием, таким тоном, что у главного наставника разом пропала охота предлагать что бы то ни было.
Во всяком случае, у скромно потупившегося Змееныша возникло именно такое впечатление.
Лазутчик жизни метнул от самой земли короткий и острый взгляд, подобно броску ножа, – и взгляд разбился вдребезги, налетев на лицо преподобного Баня. Лицо это состояло из сплошных выступов, впадин и нагромождений, подобно тем скалам, через которые упрямо пробирался Змееныш Цай на пути к монастырю; и приветливо мерцавшие угольно-черные глаза не могли ввести в заблуждение лазутчика.
В трясине этих глаз было весьма просто утонуть.
– Не будь вы так заняты на службе Сыну Неба, – с улыбкой добавил патриарх, оглаживая бородку, – и согласись вы задержаться в обители хотя бы на год, я думаю, что наставник Лю был бы счастлив вашему присутствию на занятиях братии. Мы еще не забыли ваших выпускных экзаменов, когда вы более часа продержались с деревянной скамейкой в руках против десяти вооруженных братьев. Наставник Лю не раз говаривал в моем присутствии, что преподобный Бань – единственный, кому он доверил бы руководство обучением иноков.