Месма
Шрифт:
Все еще долго ругались, сомневались, ужасались… А потом с кормы кто-то закричал: «Смотрите, смотрите!» И люди толпой кинулись к бортам. Я тоже протиснулась к борту, хотя чувствовала, что сейчас увижу нечто страшное. И я действительно увидела…
Выглянуло солнце, оно разогнало тучи, и его лучи стали пронизывать толщу морской воды. Вода была холодная, зеленоватая и прозрачная-прозрачная! Как слеза. И тогда я увидела на морском дне сотни и тысячи мертвецов! Только они не лежали и не всплывали, как подобает утопленникам. Они стояли! Я сразу поняла, что среди них были в основном офицеры:поняла по их прическам, по усам, а еще по белому офицерскому белью. Все они были раздеты, Прохор… до белья! Когда их топили, то
Августа отвернулась от окна, медленно обошла сидящего за столом Прохора Михайловича и остановилась перед ним. Обвела взглядом маленькую, но вполне уютную комнатенку. Ей как будто внезапно стало нестерпимо тесно здесь. Потом снова опустила глаза…
– А знаешь, Прохор, о чем я тогда подумала? – продолжала она все так же спокойно. Фотомастеру почудилось даже, что на ее устах мелькнуло нечто вроде слабой улыбки.
– Я подумала вот о чем. В детстве, когда я еще не умела читать, папа иногда читал вслух мне книжку, в которой излагались греческие мифы для ребятишек. Мне безумно нравились эти чарующие истории – героические, поэтические, познавательные… Но почему-то особенно меня завораживали те легенды, в которых описывалось мрачное Аидово царство… Страна Мертвых! Я так живо представляла себе, как души умерших людей неприкаянно блуждают по асфоделовым лугам подземного мира, среди ползучих туманов и вечного сумрака. Царство мрачного Аида и прекрасной Персефоны… И вот тогда, в тот самый день, когда корабль увозил меня за границу, я и увидела с его борта это самое Аидово царство! И населяющих его мертвецов!
Эта картина была так похожа на то видение, что посещало меня в детстве! Но тогда я об этом, конечно, не думала. Я смотрела с борта на толпы стоящих на дне людей, я наблюдала, как они слегка шевелятся, как неспешно поворачиваются туда и обратно вокруг собственной оси… Я могла даже различать их лица! И я смотрела, как завороженная, мне казалось, что я вот-вот увижу своего папу… Ведь он тоже был там, в этой толпе стоячих мертвецов! Я смотрела, и мне порой чудилось, что вот он, и сейчас я увижу его! но очередной мертвец медленно поворачивался ко мне лицом, и я видела, что это не папа… это другой человек…
А потом на палубе кто-то закричал: « Уведите ребенка от борта! Девочке нельзя на это смотреть! Чей это ребенок?!» И меня быстро увели… Но я уже и так все увидела.
Августа снова устремила неподвижный взгляд в окно. Потом сдавленным и приглушенным голосом сказала жестко:
– И тогда я отчетливо поняла: я непременно вернусь в эту страну! Обязательно вернусь. Я понимала уже тогда, что конкретных убийц моих родителей найти невозможно. Понимала также, что до тех, кто организовал этот ад на земле, никогда не добраться… И я приговорила их всех! Их самих, и все их отродье… И не надо говорить мне, что справедливо, а что несправедливо! У меня свой суд! И пока я хожу по этой земле, которая была когда-то моей родиной, я буду их убивать… поедать… пить их кровь… А ходить я буду долго, Прохор! Очень долго! И даже сама смерть меня не остановит! Не остановит меня смерть! Понял?..
Прохор Михайлович содрогнулся, услышав ее слова. Некоторое время он подавленно молчал, будто ожидая возможного продолжения ее монолога… но Августа молчала. Да и что еще могла она сказать? само по себе было удивительно, что она вообще заговорила об этом с
– Мне очень жаль, Августа…- наконец с трудом вымолвил Прохор Михайлович. – Все это крайне прискорбно, однако… сейчас идет война. Наша Родина истекает кровью! А я русский человек…
Прохору Михайловичу вдруг почудилось, что его с размаху хлестнули по физиономии плеткой-пятихвосткой: это Августа внезапно ударила его по лицу! Ударила наотмашь одними только пальцами – такими длинными, гибкими, словно хвосты плети! Прохор вскинулся, сидя на стуле, затрепетал всем телом; его лицо пылало, будто охваченное пламенем. Он осекся на полуслове – резкая, жестокая, жгучая боль пресекла способность говорить, прервала дыхание…
– Заткнись! – вскричала Августа, склоняясь над ним и пронзая его страшным взглядом своих пылающих глаз. – Чтобы я не слышала этого! Наша Родина… русский человек… Никакой ты не русский человек! И нечего тут корчить из себя патриота передо мной! Ты – обыкновенный людоед, понял? Каннибал! И когда твои дела раскроются, никто не спросит тебя ни о Родине, ни о национальности. Тебя поставят к стенке… ясно? Пуля в затылок – этим и закончится твой патриотизм!
Она отступила на шаг, глядя на него с нескрываемым презрением, словно он был и не человеком даже, а слизняком. Прохор Михайлович весь как-то сник, голова его втянулась в плечи, и он стал похож на старый мешок, кем-то небрежно брошенный на стул.
– Людоедом я стал поневоле… - процедил он, мрачно блеснув глазами. – По твоей милости… Это ты меня сделала людоедом. И нечего тыкать мне этим в глаза…
Августа оперлась одной рукой на спинку его стула, а другую руку положила себе на бедро, выставив согнутый локоть. Сейчас она напоминала учительницу, издевательски вразумляющую бестолкового ученика.
– Ах, как мило! – воскликнула она. – Послушайте только: я его сделала!
Она низко наклонилась к нему, приблизив свое идеально гладкое лицо к его лицу – хмурому и попорченному складками. Едко и насмешливо сказала почти шепотом:
– Ну конечно, Прохор. Это я тебя сделала. Для себя… Только ты не забудь сказать там, на следствии, если таковое вообще будет, что ты не виноват, что это я тебя сделала таким! А они, конечно же, разберутся! как я могла об этом не подумать? Разберутся, и поймут, что ты ни при чем! Что ты ни в чем не виноват! Ну, и отпустят тебя на покаяние… естественно…
Она засмеялась, а Прохор Михайлович готов был расплакаться. Августа резко выпрямилась.
– Ну хватит уже… - произнесла она совсем другим тоном. – Распустил тут нюни! Не бойся, Прохор: пока ты меня по-настоящему не разозлишь, ничего с тобой не случится. Это я тебе обещаю. Пойду я к себе… А ты ешь давай,ешь, пока теплые! Сил набирайся… Здоровье восстанавливай! оно тебе еще пригодится.
И Августа пошла к подвальной лестнице, оставив на столе у Прохора принесенную ею тарелку. Хлопнула дверь, и Прохор Михайлович оказался в полном одиночестве. Наступила мертвая тишина, как на заброшенном кладбище.
Стареющий фотомастер погрузился в свои мрачные думы. В голове возникали, сменяя друг друга, давние и терзающие сердце воспоминания…
Когда-то давно, еще в царское время, он был храбрым офицером. Когда началась империалистическая война, подпоручик Петр Михайлович Вакулевский был в действующей армии и командовал взводом.В пятнадцатом году он оказался в самом пекле мировой бойни: ему довелось принимать участие в героической обороне крепости Осовец. Там была действительно настоящая бойня. Взвод Вакулевского стоял насмерть, будучи в составе гарнизона крепости, ставшей поистине камнем преткновения для германских войск. Но в августе произошло событие, которое повернуло жизнь храброго боевого офицера, что называется, вспять…