Мещане
Шрифт:
– А что именно будут читать?
– спросил равнодушно критик, но втайне обрадованный таким почетом.
– Драму хозяйки дома, и, разумеется, как дамское произведение, по законам вежливости надо будет расхвалить!
– предупредил его Хвостиков.
– Можно!
– согласился критик.
– Тем более, что за это можно будет и вознаграждение получить! добавил граф.
– И то недурно!
– отозвался критик.
Все это они, как мы видели, и сделали отчасти. Актрисе между тем становилось невыносимо скучно посреди всего этого общества, и главным образом оттого, что курить было нельзя, а
– Чтение окончилось, и мы можем уехать?
– сказала она, не вытерпев более, Офонькину.
Тот, помня золотой аксельбант генерала, ответил ей суровым взглядом. Актриса поняла его и не повторила более своего желания, а чтобы занять себя чем-нибудь, она начала разговаривать с критиком, хоть и зла была на него до невероятности, так как он недавно обругал в газете ее бенефис - за пьесу и за исполнение.
Татьяна Васильевна, в свою очередь, грустно размышляла: "Итак, вот ты, поэзия, на суд каких людей попадаешь!" Но тут же в утешение себе она припомнила слова своего отца-масона, который часто говаривал ей: "Дух наш посреди земной жизни замкнут, оскорбляем и бесславим!.. Терпи и помни, что им только одним и живет мир! Всем нужно страдать и стремиться воздвигнуть новый храм на развалинах старого!"
– Ваше высокопревосходительство, я есть хочу!
– сказал Бегушев генералу - опять-таки с единственною целью побесить кузину.
– Сейчас!
– отвечал тот протяжно и взглядывая в то же время на жену.
– Поди, узнай, готово ли там?
– позволила ему Татьяна Васильевна.
Генерал с удовольствием пошел в столовую и, возвратясь оттуда, просил гостей пожаловать к ужину.
Все начали подниматься, за исключением актрисы, которая оставалась на своем месте, так что Татьяна Васильевна должна была лично к ней одной обратиться и проговорить:
– Прошу вас!
Актриса с заметной гримасой встала и нехотя пошла за хозяйкой, которая, как ни раздосадована была всеми этими ломаньями Чуйкиной, посадила ее опять рядом с собой, а по другую сторону Татьяны Васильевны поместился граф Хвостиков и стал ее просить позволить ему взять пьесу с собой, чтобы еще раз ее прочесть и сделать об ней заранее рекламу.
– И чтобы в этой рекламе раскритиковать и унизить мое детище, проговорила грустным голосом Татьяна Васильевна.
– Увидите!
– воскликнул Хвостиков и отнесся скороговоркой к критику: Экземпляр пьесы мы будем иметь!
Тот глубокомысленно кивнул головой и залпом выпил полстакана портвейна, поближе к которому он не без умыслу, кажется, и уселся.
Офонькин, оглядевший убранство стола и стоявших у стен нескольких ливрейных лакеев, остался заметно доволен этим наружным видом и протянул было уже руку к ближайшему стулу к хозяину; но генерал очень ловко и быстро успел этот стул поотодвинуть и указать на него Бегушеву, на который тот и опустился. Офонькин таким образом очутился между старичком и Долговым и стал на обоих смотреть презрительно.
– А вы будете играть в моей пьесе?
– спросила Татьяна Васильевна актрису.
– Мы всё играем!
– проговорила та.
Что оставалось делать после подобного ответа! Татьяна Васильевна решилась не произносить с актрисой более ни слова.
Долгов по поводу пьесы Татьяны Васильевны начал рассуждать о народе
Ужин по внутреннему своему содержанию оказался еще лучше, чем был по наружному убранству. Откуда и через посредство кого генерал его устроил, это надо было удивляться, и в награду себе он только взглядом спрашивал Бегушева, который ему благодарно улыбался. У генерала можно было отнять все человеческие достоинства, но есть он умел!
Долгов, начавший вместе с другими, без всякого, впрочем, понимания, глотать ужинные блага, стремился поспорить с критиком касательно греческой трагедии и об ее трех единствах. Будучи не в состоянии себя сдерживать, он ни с того ни с сего возвестил:
– Греческая трагедия, под давлением своей пластической религии, узка, сжата!
Критик, выпивший уже целую бутылку портвейна, откинулся гордо на задок стула.
– Как?..
– сказал он.
– Узка!
– повторил Долгов.
– Шекспир выше греческих трагиков.
– Чем?
– спрашивал лаконически критик.
– Шекспир всеобъемлющ, - лупил, не слушая своего оппонента, Долгов, как бог творил мир, так и Шекспир писал; у него все внутренние силы нашей планеты введены в объект: у него есть короли - власть!.. У него есть тени, ведьмы - фатум!.. У него есть народ - сила!
– Где народ у Шекспира?
– рассчитал было подшибить его критик.
– В могильщиках{317}, в "Кориолане" и целая масса в его хрониках!..
– Кто народ в хрониках?
– допытывал его строго критик.
– Все кумушки, Фальстаф и народнейший король Генрих Пятый{317}! отпарировал его Долгов.
Татьяна Васильевна молча их слушала и была грустна; она полагала, что этим двум спорящим лицам в настоящий вечер следовало бы говорить о ее пьесе, а не о Шекспире.
Долгов бы, конечно, нескоро перестал спорить, но разговор снова и совершенно неожиданно перешел на другое; мы, русские, как известно, в наших беседах и даже заседаниях не любим говорить в порядке и доводить разговор до конца, а больше как-то галдим и перескакиваем обыкновенно с предмета на предмет; никто почти никогда никого не слушает, и каждый спешит высказать только то, что у него на умишке есть. Сам хозяин, которому очень уж наскучил эстетический разговор, рассказал Бегушеву вечернюю телеграмму об одной из последних кровавых стычек на войне. По поводу этой телеграммы критик с заломленной головой начал разбирать и обвинять некоторые наши стратегические движения. Бегушев, прислушавшись к его словам и вдруг весь вспыхнув, почти крикнул ему:
– Как вы позволяете себе так решительно судить?
– Судить, я полагаю, всякий может!
– возразил критик.
– Нет, не всякий, а теперь и никто, я думаю: перед вами схватились не машины, сопровождаемые людьми, как это было в франко-прусскую войну, а два тигра-народа, сопровождаемые машинами. Не говоря уже об вас и других разговаривателях, весь мир должен смотреть с благоговейным удивлением на эту войну. Это не люди дерутся, а какие-то олимпийцы, полубоги!
– Превосходно! Превосходно!
– закричал добродушный Долгов.