Мертвец
Шрифт:
Тогда я стукнул лошадь кулаком по носу. С таким же успехом я мог стукнуть кулаком по столетнему дубу. Эффект тот же. На секунду конь заинтересованно скосился на нос, затем опять утратил ко мне всякий интерес.
Тогда я его ущипнул. Хорошенько, с вывертом, за щетинистую переносицу.
Эта сволочь в меня чихнула. Не как верблюд, так, по-интеллигентски, по-лошадиному, одни брызги, но всё равно неприятно.
— Здорово! — приветствовал меня Упырь издали. — Ты к Кате ходил, да?
Я вспомнил «Последнюю войну». Главу, где у профессора Блэксворта возникли разногласия с его подопытными орангутанами.
Я решил последовать примеру Блэксворта и укусил лошадь за мясистые фиолетовые ноздри.
Не скажу, что мне это понравилось.
Упырь приблизился на расстояние удара.
Я кусал.
Но чёртова родионовская лошадь оставалась совершенно невозмутима. И неуязвима. Я грыз её малоаппетитные ноздри, а она ничего не делала. Не лягалась, не брыкалась, стояла сама по себе.
Вру всё это я, не кусал я лошадь. Всё-таки не безумец. Не полный безумец.
— А я гляжу, ты или не ты? — Упырь подошёл.
Это я.
Интересно, если бы кто-нибудь со стороны увидел, что я кусаю лошадь? Тогда уж точно про наше семейство стали бы рассказывать весёлое.
Я решил. Что буду жить дальше. Как ни в чём не бывало. Что постараюсь, изо всех сил постараюсь про всё это не думать. Потому что, если начнёшь думать, просто крыша соскочит, это точно.
И я решил. Решил считать это гуманитарной помощью. Только так. Только тогда всё это получится пережить. Денис. Парень с проблемами. Надо его поддержать. Надо ему помочь. Ему трудно жить.
Да, неприятности притягиваются друг к другу, это точно.
Хотя это до меня ещё придумали. Народ типа. Вроде как пришла беда — отворяй ворота, полоска чёрная — полоска белая, ну и так далее.
И великие учёные тоже. Ну вот Ньютон. Всё друг к другу притягивается. Большое яблоко притягивает маленькое яблоко, они стукаются. Накроши в таз мелкой пробки — и она собьётся в кучу.
Так и в жизни. Всё в кучу.
Вот у меня брат. Сенька. Он помешан на кладбищенстве всяком, я к этому уже привык. А тут ещё Упырь. И Упырь свалился на меня только потому, что мой брат психопат. Притянулся ко мне Упырь. Кто мне скажет, что это не так? Никто не скажет.
Только я ещё не понял, кто планета, а кто яблоко. Кто поганей то есть, у кого поганская пальма первенства?
Я плюнул на асфальт. Лошадь стояла, смотрела на меня беззастенчивым глазом. Что-то ещё было в её взгляде издевательское и даже оскорбительное, глядела так, будто всё про меня знает и готова рассказать.
Я пнул эту сволочь в колено, в смысле лошадь пнул. Родионовская лошадь игогокнула.
А я сегодня проснулся как на работу, ты прикинь!
Круто, — сказал я.
Проснулся, поболтался туда-сюда. Мама на шашлыки стала зазывать, а я ей говорю, не, не поеду, надоело мне уже, каждую субботу на шашлыки. Папа, конечно, обиделся немного, но я ему сказал, что в следующую субботу я с ними съезжу...
Круто, — сказал я.
Нормально. А ты куда сейчас
Не знаю, — ответил я.
Пойдём ко мне?
Не, нет настроения, потом как-нибудь сходим.
Тогда пойдём к тебе. У тебя дома как-то спокойно. Это потому, что он обжитой, в нём долго люди жили. А у нас всё время дома необжитые, мы часто переезжаем. Только успеем вещи распаковать, как сразу уже уезжать приходится. Мама моя хочет иметь дом из белой глины, такие в Англии бывают...
Суббота была ужасна. Серая паутина, липкая, как хорошая жвачка. Я даже стал жалеть, что нет Вырвиглаза.
Вырвиглаз не зашёл. А я хотел его спросить, откуда он о кино узнал. Но он не сунулся. Воскресенье было ужасно.
Понедельник был ужасен, как каждый понедельник.
Вторник, среда — ничего хорошего.
Глава 14
«Маркус Вольф»
Позвонила Родионова.
Слащёв, ты ещё не сдох?
Не сдох, — ответил я.
А жаль. Череп тебе шикарные похороны устроил бы...
Я промолчал. Катька пребывала в мизантропических настроениях, в таких настроениях она на язык зла, скажет гадость — потом станет переживать. Волосы ещё выпадут, не хочется Катьку без волос видеть.
Я чего тебе звоню, Слащёв, — Катька хихикнула в трубку, — думаешь сегодня на танцы сходить?
Сегодня же четверг...
В четверг дискотеки у нас не бывает. За линией бывает, на авторемонтном, но туда мы не суёмся, тамошние не любят посторонних.
Четверг, — передразнила меня Катька. — Полено, сегодня «Вольфы» будут выступать.
Чего?
«Вольфы» играют. Вчера Пятак со своими приехали, День аквалангиста, между прочим, ты чего, Слащёв, снова мимо?
Да не, не мимо... День аквалангиста?
Да какая разница! — В трубке что-то шикнуло, прошуршало, мне в ухо аж угольной пылью дало. — Да какая разница, Слащёв! День аквалангиста, День В Ноздрю Пьяного Курсанта — праздник, короче. Пятак каждый день не приезжает.
Пятак — это Пётр, второй Катькин брат. Или первый. Ну, тот самый, портрет которого Вырвиглаз повесил в кабинете литературы. Пятак — музыкант, барабанщик, по-современному перкуссионист. Пять лет назад, когда ещё в первой школе учился. Пятак сколотил группу, назвал «Иммортал Коммунар». Коммунар — это опять же посёлок, на севере области, где парень анаконду в бане держит, там в последнее время опять медведей развелось. Но Пятак назвал группу не из-за медведей, а просто так, из-за политической конъюнктуры, они тогда как раз такие песни протеста пели, вроде как выступали с большевистских позиций. А сейчас они индастриал пилят, ну и какой- то новый у них ещё стиль, свой. Переименовались они тоже, это на пользу пошло. Слава пришла.
Да и песни стали поинтересней, Пятак творчески вырос. Мне кажется даже, что у него талант.
Не, если ты не хочешь... — заскрипела Катька.
Да не, хочу, — быстренько исправился я. — Я давно хотел послушать, в прошлый раз ангина у меня была...
Мамочка не отпустила, — перебила Катька. — Она о тебе заботится. Мамочка сказала: «Горлышко болит», мамочка сказала: «Нужен Айболит...»
Поэтический талант бродит в крови Родионовых.
Где встречаемся? — оборвал я это стихосложение.