Меррик
Шрифт:
– Защити нас от наших же поступков, – шептал я.
Затем, призвав остатки решимости, я задул свечу, приподнял статуэтку, забрал свой платок, осторожно поставил фигурку на место и со словами: «До свидания, Папа Легба» – собрался было покинуть номер.
Я уже повернулся спиной к алтарю и лицом к двери, ведущей в коридор, но не смог пошевелиться. Точнее, меня охватила уверенность, что шевелиться не следует.
Постепенно все мысли покинули меня. Сосредоточившись лишь на своих физических ощущениях, я бросил взгляд на дверь, ведущую
Там стояла, держась за ручку двери, сморщенная старуха. Разумеется, это была Большая Нанэнн. Она смотрела на меня, слегка наклонив голову набок, шевеля безгубым ртом, словно шептала что-то себе или кому-то невидимому.
Я шумно вздохнул и уставился на нее в ответ. Это крошечное видение, маленькая старушонка, глядевшая прямо на меня, не проявляла никаких признаков слабости. На ней была ночная фланелевая рубаха в редкий цветочек, сплошь в пятнах кофе – а может быть, и засохшей крови. Мне начало казаться, что с каждой секундой ее образ приобретает все больше деталей, становится все реальнее.
Босые ноги, ногти на ногах цвета пожелтевшей кости. Седая шевелюра, теперь четко видная, словно на нее направили луч света. Я даже разглядел вены на ее висках и тыльной стороне безвольно висевшей руки. Так обычно выглядят только очень глубокие старики. Ну и, конечно, возникшее передо мной видение в точности совпадало с тем, что я видел чуть раньше на подъездной аллее. И точно такой же Большая Нанэнн была в день своей смерти. В той же рубашке. И даже пятна на ткани были теми же.
Не в силах оторвать взгляд от призрака, не в состоянии даже пальцем пошевелить, я весь покрылся потом и смог лишь проговорить шепотом:
– Думаешь, я смогу причинить ей вред?
Видение оставалось прежним. Маленький рот продолжал шевелиться, но я слышал лишь едва уловимый шепот, какой разносится по церкви, когда какая-нибудь старуха читает молитвы, перебирая четки.
– Ты полагаешь, я задумал что-то недоброе? – задал я еще один вопрос.
Фигура исчезла. Она давно исчезла. Я разговаривал с пустотой.
Я резко обернулся и в отчаянии взглянул на статую святого. Обычная гипсовая скульптура, не более. Я всерьез подумывал, не разбить ли ее, но мой мозг никак не мог отделить подлинные желания от гипотетических.
И вдруг раздался оглушительный стук в дверь.
Во всяком случае, мне он показался оглушительным. Хотя, подозреваю, стучали не очень громко.
Я безмерно перепугался и, не думая уже ни о чем, резко распахнул дверь и гаркнул:
– Какого черта вам здесь нужно?
К моему изумлению, я увидел перед собой одного из служащих гостиницы, который, естественно, не мог и предположить, что происходило в номере, а потому безмерно удивился моей реакции.
– Ничего, сэр, прошу меня простить. – Речь его отличалась характерной для южан неторопливостью. – Это просили передать даме. – С этими словами служащий протянул мне обыкновенный маленький белый конверт.
– Так, сейчас, минутку, – сказал я и, порывшись в кармане,
Посыльный, насколько я мог судить, остался доволен.
Я закрыл дверь. В конверте оказался кожаный беретик, который я так беспечно снял с Меррик в такси. Кожаный овальчик и длинная, обтянутая кожей булавка, с помощью которой прикрепляли берет к прическе.
Меня охватила дрожь. Все это было ужасно.
Каким образом берет оказался здесь? Невозможно, чтобы шофер такси привез его в гостиницу. Впрочем, откуда мне знать? Когда все случилось, помнится, я сознавал, что следует поднять берет и сунуть в карман, но вообразил тогда, что околдован.
Я подошел к алтарю, выложил берет перед Папой Легбой, тщательно избегая смотреть ему в глаза, затем покинул номер, спустился по лестнице в холл и вышел из гостиницы.
На этот раз я поклялся ничего не замечать, ничего не искать, а идти прямо домой.
Если по дороге мне и попадались привидения, я их не видел, так как не отрывал взгляда от земли и передвигался очень быстро, но так, чтобы не вызвать подозрения среди смертных. Прошагав по всей подъездной аллее, я повернул во двор и поднялся по железным ступеням.
4
В квартире было темно, чего я никак не ожидал, и Луи не оказалось ни в гостиной, ни в его комнате, ни в задней половине дома. Что касается Лестата, дверь в его комнату была закрыта, а звуки клавесина исходили словно бы из самих стен – какая-то очень быстрая и красивая мелодия.
Я зажег все лампы в передней гостиной и устроился на диване с бумагами Эрона, сказав себе, что самое важное сейчас – прочесть записки друга.
Бесполезно было думать о Меррик, о ее заклинаниях и духах, и совсем уж никуда не годилось размышлять о старухе со сморщенным лицом, беспрерывно что-то бормотавшей.
Что касается мыслей о божестве Ошала, то они источали один лишь черный цвет. Те годы, что я провел когда-то в Рио, были заполнены самоотверженной преданностью богам кандомбле и безоглядной верой – насколько я, Дэвид Тальбот, мог вообще во что-то верить. Я отдался этой религии со всей страстью, на какую только был способен, стал последователем Ошала, его служителем. И дотошно исполнял все его заповеди. Он часто завладевал моей душой, хотя впоследствии я почти не помнил, как впадал в транс.
Но все это продолжалось недолго и явилось, так сказать, неким отклонением от основной линии моей жизни, своеобразным интермеццо. В конце концов, я ведь был британским исследователем и всегда им оставался. А когда я вступил в Таламаску, власть Ошала или другого божества надо мной потеряла всякую силу. Тем не менее сейчас я пребывал в смятении, терзаясь чувством вины. Как я мог заявиться к Меррик с просьбой о проведении колдовского обряда, как посмел вообразить, будто сумею контролировать происходящее! Первый же вечер лишил меня всяких амбиций.