Мент
Шрифт:
— Я же объяснял — хочу работать в розыске.
— Ты же, брат, ничего про нашу работу не знаешь, — совершенно серьезно, без подначки, сказал один из оперов. — Ежели у тебя дурь романтическая в жопе играет… ну, это скоро пройдет.
— Короче, — подвел итог Сухоручко, — давай так: повестки разносить тебя, мужика с почти что высшим образованием, просить неловко. Неуважительно как-то… а давай-ка, брат, приходи по вечерам — посмотришь нашу романтику вблизи. Может, понятым пригодишься. А там посмотрим. Глядишь — поумнеешь, и вопрос сам собой отпадет.
Но вопрос не отпал.
…Зверев приходил в двадцать седьмое как на работу. Привлекали его к тому, к чему можно допустить: к мелочевке. Сашка понимал, что к нему присматриваются, и не обижался. Сам пришел — что ж обижаться?… Чаще всего ему приходилось выступать понятым. Иногда — сгонять куда-то с разовым поручением типа: вот, получи-ка адресок и лети туда, посмотри — есть ли свет в окнах такой-то квартиры. Да и повестки, хоть и не уважительно, но разносить случалось. Иногда он думал, что это напоминает обряд послушания в монастырях. Я выдержу, говорил себе Зверев. Он уже начинал чувствовать, что принадлежит к особой касте — операм УР.
А это действительно была каста! И хотя слова каста или братство не произносились даже во время пьянок, именно так себя оперативники ощущали. Деление на свой-чужой было безусловным. Свой — это мент. И не всякий мент… нет, не всякий, а только тот, кто всегда на острие. Тот, кто рискует. И в любой момент может получить удар ножом в спину или заряд картечи в упор. Тот, кто пашет за полторы сотни в месяц и не спрашивает про сверхурочные… Они действительно были кастой. И испытывали по отношению к прочим те же чувства, что фронтовики по отношению к штабистам. Они были далеки от идеала: почти все — пьющие, не сильно образованные, иногда озлобленные. Но, безусловно, незаурядные.
К Сашке присматривались. К серьезным делам не подпускали, к секретным документам — тем более. Но все же в начале декабря настал день, когда Сухоручко спросил у Зверева:
— Ты, Саня, чем сейчас занят?
Спросил, а сам знал — ничем. Сашка так и ответил.
— Тогда, — сказал Сухоручко, — собирайся. Пойдем.
— А куда?
— По дороге объясню.
Зверев надел куртку, шапку, и они пошли. Сыпал снежок, все было белым, чистым. Перед Гостиным устанавливали огромную елку.
Сухоручко в пальтишке на рыбьем меху, в кепке блинчиком и с обязательной сигаретой во рту шел быстро, поглядывал по сторонам.
— В общем, так, Саня: есть одна курва — всех достала.
Сашка пожал плечами, а капитан продолжил, не дожидаясь ответа:
— Не наше, в общем-то дело, а участкового… Но он уже стонет — никак ее, стерву, не достать… Молодой еще. Он с ней и по-хорошему беседовал, и по тунеядке прессовал. На один завод приведет — она: «Ох, не могу, у меня на пыль аллергия». На другой завод — «Ох, не могу, у меня на запах мигрень»… Короче, — тварь, каких мало. А теперь эта стерва детей в приют определила. Понял? Завелся у нее хахаль, и — все! Дети лишние. Так что будем закрывать. Ты там ни во что не вмешивайся, но посматривай. И помни — мы вежливо. Мы на вы и — вежливо. Это, Саня, наш железный принцип.
Пришли. В глубине двора-колодца Сухоручко толкнул болтающуюся дверь и шагнул в темный подъезд. Внутри сильно пахло мочой. Зверев едва поспевал за невысоким Сухоручко.
— Здесь, — сказал капитан на третьем этаже. — И помни, Саша: вежливо. Все, согласно УПК, — с уважением к личности. Понял?
Зверев кивнул: понял.
Капитан Сухоручко несколько раз сильно ударил ногой по двери и, услышав шум шагов за тонкой филенкой, заорал:
— Эй, блядина, открывай!
— Кто-о? — спросил пьяноватый женский голос из-за двери.
— Болт в пальто, — вежливо ответил Сухоручко. Ответ, видимо, удовлетворил хозяйку, и дверь распахнулась. Нетрезвая, с опухшим лицом, в замызганном халате женщина таращила на них глаза. Опер оттолкнул ее в сторону и вошел в тесную прихожую с драными обоями. Здесь мочой пахло еще сильнее, чем на лестнице. А также блевотиной, многодневной пьянкой… мерзостью пахло. Может быть, детям даже лучше в детдоме, подумал Сашка. Наверно, это было неправильно… наверно, несправедливо. Но именно так он в тот момент и подумал.
— Собирайся, — бросил женщине капитан. Он заглянул в комнаты, в кухню, не нашел там никого и снова обернулся к хозяйке: — Собирайся, блядь, кому сказано.
Баба все так же таращилась бессмысленно и пьяно. Сухоручко залепил ей пощечину, и она поняла — стала безропотно одеваться.
…В отделении Сашка под диктовку капитана писал: …невзирая на предложение вести себя прилично, осыпала нас нецензурной бранью. Пыталась ударить капитана Сухоручко в лицо, плевалась и частично оторвала рукав пальто.
Вот так он стал свидетелем… Не самая привлекательная сторона в ментовской работе, но из песни слово не выкинешь. В тот вечер его пригласили посидеть в оперской компании. В принципе, это означало, что Зверева принимают в коллектив. Нет, он, разумеется, еще не был для оперов своим. Но уже и не был посторонним… В квартире непутевой пьянчуги-спекулянтки капитан Сухоручко успел и дело сделать (полтора года назад в такой же безобидной ситуации зарезали опера в Выборгском районе), и понаблюдать за реакцией Зверева. Студент, с его точки зрения, вел себя правильно: он явно не испытывал никакого удовольствия от омерзительной в сущности сцены, но и нос по-интеллигентски не воротил.