Мэнсфилд-парк
Шрифт:
«Вот ей-Богу незадача» и «Да, вас, конечно, можно пожалеть», – доброжелательно и сочувственно отозвались слушатели.
– Не стоит жаловаться, но, право же, эта родственница не могла выбрать более неподходящего времени, чтобы отправиться на тот свет. И как тут не пожелать, чтобы эту новость придержали всего на три денька, которые нам требовались. Каких-нибудь три дня, и была-то она всего лишь бабушка, и случилось все за двести миль оттуда, так что большой беды не было бы, и я знаю, это предлагали, но лорд Рэвеншо, который, по моему мненью, соблюдает приличия строже всех в Англии, и слушать об этом не хотел.
– Вместо комедии совсем иное действо, – сказал мистер Бертрам. – С «Обетами любви» было покончено, и лорд
Хотя мысль эта родилась только сию минуту, она не оказалась сиюминутною прихотью, так как склонность к игре уже пробудилась и всего сильнее завладела именно тем, кто был сейчас хозяином дома и кто, имея столько досуга, что почти любое новшество было для него благом, обладал к тому же той мерой живости и вкуса к комическому, какая и надобна, чтобы примениться к этому новшеству – игре на сцене. Мысль эта возвращалась опять и опять.
– О! Вот бы нам устроить что-нибудь вроде Эклсфордского театра.
Желание его эхом отозвалось в душах обеих сестер; и Генри Крофорд, который, хоть и жил в вихре наслаждений, этого удовольствия еще не отведал, горячо поддержал такое намеренье.
– Право же, у меня сейчас хватит глупости согласиться на любую роль, – сказал он, – начиная с Шейлока и Ричарда III до героя какого-нибудь фарса, который распевает песенки, вырядившись в алый мундир и треуголку. У меня такое чувство, будто я могу быть кем угодно, могу произносить громкие речи и неистовствовать, или вздыхать, или выделывать антраша в любой трагедии или комедии, написанной на нашем родном языке. Давайте что-нибудь делать. Пусть это будет всего половина пьесы… один акт… одна сцена; что нам может помешать? По вашим лицам мне ясно, что вы не против, – сказал он, глядя в сторону сестер Бертрам, – а театр… что такое, в сущности, театр? Мы только развлечемся. Нам подойдет в этом доме любая комната.
– Необходим занавес, – сказал Том Бертрам, – несколько ярдов зеленого сукна для занавеса, и, пожалуй, достаточно.
– О, вполне достаточно! – воскликнул мистер Йейтс, – еще только сделать на скорую руку одну-две кулисы, в глубине – дверь и три-четыре легких декорации; более ничего не надобно. Раз мы все затеваем единственно для собственного развлеченья, нам ничего более не потребуется.
– По-моему, нам следует удовольствоваться еще меньшим, – сказала Мария. – У нас и времени недостанет, и возникнут новые осложнения. Нам следует согласиться с мненьем мистера Крофорда и устроить представленье, а не спектакль. В наших лучших пьесах найдется немало сцен, где можно обойтись без декораций.
– Нет, – сказал Эдмунд, который стал прислушиваться к разговору с тревогою. – Давайте ничего не будем делать наполовину. Если уж играть, пусть это будет театр как театр, с партером, ложей, галеркой, и давайте возьмем пьесу целиком, от начала и до конца; так что, если то будет немецкая пьеса, неважно какая, пусть в ней будут остроумные шутки, меняющийся дивертисмент, и пантомима, и матросский танец, и между актами песня. Если мы не превзойдем Эклсфорд, не стоит и приниматься.
– Послушай, Эдмунд, не порть нам удовольствие, – сказала Джулия. – Ты как никто любишь театр и, чтоб посмотреть спектакль, готов отправиться хоть на край света.
– Верно, чтобы увидеть настоящую игру, хорошую, настоящую профессиональную игру; но я вряд ли перейду из этой комнаты в соседнюю, чтобы посмотреть на неловкие попытки тех, кто не был обучен актерскому искусству, – на компанию дам и господ, образованность и хорошее воспитание которых будут только помехою для
После недолгого молчания разговор, однако, был продолжен, спор разгорелся еще жарче, и стремленье каждого, подогретое спором и уверенностью, что он не одинок в своем стремлении, еще возросло; и хотя ни на чем еще не сошлись, кроме того, что Том Бертрам предпочел бы комедию, а его сестры и Генри Крофорд – трагедию, и что найти пьесу, которая угодит им всем, проще простого, в решимости играть не то, так другое, утвердились все, и Эдмунду стало очень не по себе. Он задумал предотвратить это, если возможно, хотя его мать, которая тоже слышала разговор, происходивший за столом, не выказала ни малейшего неодобренья.
В тот же вечер ему выпал случай попытать свои силы. Мария, Джулия, Генри Крофорд и Йейтс были в бильярдной. Том воротился оттуда в гостиную, где Эдмунд в задумчивости стоял у горящего камина, леди Бертрам расположилась чуть поодаль на диване, а Фанни подле нее приводила в порядок ее рукоделье, и, едва войдя, заговорил:
– Такого отвратительного бильярда, как у нас, по-моему, не встретишь нигде на свете. Я больше не в силах его терпеть, и пожалуй, уже ничто не соблазнит меня к нему воротиться. Но зато мне пришла в голову недурная мысль. Бильярдная как раз подходит для театра, у ней именно та форма и длина, какие надобны, и в дальнем конце можно растворить двери, стоит только переставить книжный шкаф в папенькиной комнате; если мы решимся, лучшего и желать нельзя. А папенькина комната будет отличная артистическая. Она будто нарочно для того и соединена с бильярдной.
– Не всерьез же ты собрался играть на сцене, Том? – негромко спросил Эдмунд, когда брат подошел к камину.
– Не всерьез? Еще как всерьез, можешь мне поверить. А что тебя в этом удивляет?
– По-моему, это никуда не годится. Если говорить вообще, домашние представления – затея отнюдь не бесспорная, а уж в наших обстоятельствах предпринимать что-нибудь в таком роде вовсе неблагоразумно, и даже более того. Это показало бы вопиющий недостаток сочувствия к отцу, которого с нами сейчас нет и который до известной степени находится в постоянной опасности; и, по-моему, это было бы опрометчиво, имея в виду Марию, ведь ее положение сейчас требует такта, я бы сказал, принимая во внимание все обстоятельства, величайшего такта.
– Ты смотришь на это так серьезно, будто мы собираемся играть трижды в неделю, покуда не вернется отец, и приглашать в зрители всю округу. Но мы ничего подобного не затеваем. Мы только и хотим сами немного развлечься, просто для разнообразия, и попробовать свои силы в чем-то новом. Мы не ищем ни публики, ни публичности. Я думаю, можно не сомневаться, что мы выберем совершенно безупречную пьесу, и я не вижу особого вреда или опасности ни для кого из нас в том, что мы станем обмениваться изысканными фразами, написанными каким-нибудь почтенным автором, а не болтать на своем привычном языке. Я не чувствую ни опасений, ни угрызений совести. А что до отсутствия отца, это уж никак не может служить препятствием, скорее даже поводом, поскольку для маменьки ожидание его, конечно, пора весьма тревожная, и, если мы поможем ей скоротать время и поддержим бодрость духа в предстоящие недели, я сочту, что мы распорядились своим временем наилучшим образом, и, уверен, с этим согласится и он. Для маменьки это очень тревожная пора.
При этих словах оба посмотрели на мать. Леди Бертрам откинулась на спинку в углу дивана – воплощенное здоровье, благополучие, покой и уравновешенность, ее как раз одолела сладкая дрема, а Фанни исправляла разные огрехи в ее рукоделье.
Эдмунд улыбнулся и покачал головою.
– О Господи! ну что тут скажешь, – воскликнул Том и, от души рассмеявшись, уселся в кресло. – Право слово, ваша тревога, дорогая маменька… я попал пальцем в небо.
– Что такое? – спросила ее светлость недовольным спросонья голосом. – Я не спала.