Мемуары
Шрифт:
Замысел состоял в том, чтобы арестовать его в его комнате и заточить, как принцессу Анну и её детей. Он уехал в Орани. Мы были уверены в поддержке многих офицеров гвардии; все тайные нити были в руках братьев Орловых — Остен вспоминает, как старший повсюду следовал за мной, свершая тысячи безумств. Его страсть ко мне была общеизвестна — он сам афишировал её где угодно. Орловы — люди исключительно решительные и были любимы солдатами, когда служили в гвардии. Я в большом долгу перед ними — весь Петербург тому свидетель.
Умы гвардейцев были подготовлены в последние дни, в заговоре участвовало от тридцати до сорока офицеров
Панин хотел, чтобы переворот состоялся в пользу моего сына, но они категорически на это не соглашались. Я находилась в Петергофе, Пётр III жил и пил в Ораниенбауме. Договорились, что в случае предательства не станут ждать его возвращения, а соберут гвардию и провозгласят меня.
Излишнее усердие моих сторонников привело к тому, что предательство свершилось. 27-го в частях гвардии распространился слух, что я арестована. Солдаты были возбуждены, один из преданных нам офицеров успокаивал их.
Какой-то солдат является к капитану Пассеку [60] , руководителю одной из фракций, и докладывает ему, что моё дело плохо. Пассек заверяет солдата: он точно знает, что со мной всё в порядке. Тогда солдат, по-прежнему встревоженный моей судьбой, идёт к другому офицеру и говорит ему то же самое.
60
Пассек Пётр Богданович (1736—1804) — активный участник дворцового переворота 1762 года; впоследствии — генерал-губернатор в польских провинциях.
Этот офицер не участвовал в заговоре. Придя в ужас от того, что Пассек отослал солдата, не арестовав его, он кинулся к майору, приказавшему взять Пассека под стражу.
Тут уж встревожилось всё полковое начальство, и донесение о случившемся направили тою же ночью в Ораниенбаум.
Поднялась тревога и среди заговорщиков. Они решили послать за мной второго брата Орлова, с тем, чтобы перевезти меня в город, а тем временем два других брата должны были распространять повсюду весть о моём скором прибытии. Гетман, Волконский и Панин [61] знали об этом.
61
Панин Никита Иванович, граф (1718—1783) — русский государственный деятель, дипломат (посол в Дании и Швеции); в 1762 году принял участие в перевороте; с 1763 года возглавлял Коллегию по иностранным делам; в 1781 году вышел в отставку, не будучи согласен с политикой Екатерины II.
Я спокойно спала в Петергофе, было шесть часов утра 28-го; день обещал быть беспокойным, ибо мне было известно всё, что замышлялось.
Внезапно в мою комнату входит Алексей Орлов и говорит мне с величайшим хладнокровием:
— Пора вставать. Для вашего провозглашения всё подготовлено...
Я стала расспрашивать его о частностях, а он в ответ:
— Пассек арестован.
Я не колебалась более, быстро оделась, даже не сделав толком туалет, и села в карету, в которой приехал Орлов. Другой офицер, переодетый лакеем, стал на запятки,
В пяти верстах от города меня встретили старший Орлов и младший князь Барятинский, уступивший мне место в экипаже, ибо мои лошади выдохлись, и мы все вместе направились в Измайловский полк.
Там находилась дюжина людей и барабанщик, принявшийся бить тревогу. Отовсюду сбегались солдаты, целовавшие мне ноги, руки, платье, называвшие меня их спасительницею. Двое привели под руки священника с крестом, и все стали присягать мне.
Затем мне предложили сесть в карету, священник пошёл впереди с крестом в руках — так мы прибыли в Семёновский полк, вышедший нам навстречу с возгласами «Виват!». Затем мы направились к Казанской церкви, где я вышла из кареты. Туда прибыл Преображенский полк, также с криками: «Виват!». Солдаты окружили меня, со словами:
— Извините, что мы прибыли последними, — наши офицеры арестовали нас, но мы прихватили четверых из них с собой, чтобы доказать вам наше усердие!.. Мы желаем того же самого, что и наши братья!..
Прибыла конная гвардия — вне себя от радости. Я никогда ничего подобного не видела: гвардейцы плакали, кричали об освобождении их родины... Эта сцена происходила между садом гетмана и Казанским храмом.
Конная гвардия была в полном составе, с офицерами во главе. Поскольку я знала, что мой дядя, которому Пётр III вручил этот полк, ненавидим им, я послала пеших гвардейцев просить дядю оставаться дома, во избежание неприятного для него инцидента. Но из этого ничего не вышло: полк выделил команду, арестовавшую дядю, его дом был разграблен, а ему самому досталось.
Я направилась в новый зимний дворец, где были собраны синод и сенат. Поспешно составили манифест, набросали текст присяги. Из дворца я обошла пешком войска — там было тысяч четырнадцать, гвардия и армейские части. Завидев меня, все испускали радостные крики, повторяемые бесчисленной толпой.
Потом я поехала в старый зимний дворец, чтобы отдать необходимые распоряжения. Мы посоветовались там, и было решено всем, со мной во главе, двинуться в Петергоф, где Пётр III должен был обедать. На больших дорогах были выставлены посты; время от времени, нам приводили языков.
Я послала адмирала Талызина в Кронштадт. Прибыл канцлер В., посланный с тем, чтобы упрекнуть меня за мой отъезд; его отвели в церковь — присягать. Прибыли князь Трубецкой и граф А. Шувалов, также из Петергофа, чтобы принять командование войсками и убить меня... Их также отвели присягать — без малейшего насилия.
Отправив всех наших курьеров и приняв необходимые меры предосторожности, я, около десяти часов вечера, переоделась в гвардейский мундир и объявила себя полковником, что было встречено с неизъяснимой радостью. Я села верхом на коня; в городе мы оставили лишь понемногу солдат от каждого полка для охраны моего сына.
Я вновь поместилась во главе войск, и мы всю ночь продвигались к Петергофу. Когда мы достигли небольшого монастыря, на нашем пути оказался вице-канцлер Голицын с очень льстивым письмом Петра III.
(Я забыла сказать, что при выезде из города ко мне подошли три гвардейца, посланные из Петергофа, чтобы распространять в народе манифест. Они заявили мне:
— Вот что поручил нам Пётр III... Мы вручаем это тебе, и мы очень рады, что у нас есть возможность присоединиться к нашим братьям...)