Мемуары
Шрифт:
— Епископ приказал мне отпустить свершённый вами грех...
— Какой грех имеете вы в виду, святой отец?
— Разве вы не дрались на дуэли?
— И поэтому вы считаете, что я нуждаюсь в отпущении грехов?.. На меня напали, я защищался — никакого греха в этом я не вижу. Разумеется, свершайте обряд, раз этого желает его преосвященство, но я ни за что не признаю, что совершил ошибку.
— Значит, вы отказываетесь исповедаться?
— Искренне этого желая — не могу.
— Тогда разрешите задать
— Спрашивайте.
— Я излагаю гипотезу: вы дрались на дуэли. И — новая гипотеза, — вы просите об отпущении грехов.
— Весьма охотно. Иначе говоря, мне будут отпущены грехи в том случае, если это была дуэль; если нет — не будут.
— Вы поняли меня.
Он пробормотал свои молитвы, и я получил благословение...
Несколько дней спустя после того, как я вышел в первый раз, король распорядился пригласить меня во дворец.
Завидев меня, он дал мне поцеловать руку, что я и совершил, преклонив колено, а пока я находился в этой позе, его величество спросил меня (вся сцена была подготовлена заранее):
— Почему ваша рука — на перевязи?
— Ревматизм случайно разыгрался, ваше величество.
— Советую вам, сударь, избегать впредь подобных случаев...
Когда аудиенция закончилась, я попросил отвезти меня к Браницкому. Он проявлял живой интерес к моей ране, ежедневно присылал справляться о моём здоровье, и я считал, что мне следует нанести ему визит. Тем более, король сделал Браницкого обер-егермейстером — хоть звание это ниже рангом, чем камергерское, оно значительно доходнее, и всем, кто умел жить, прилично было принести поздравления особе, которой его присвоили.
Говорили, будто король назначил Браницкого обер-егермейстером лишь после того, как удостоверился в том, что Браницкий — меткий стрелок... Как бы там ни было, нельзя не признать: мой выстрел был лучше.
В прихожей перед апартаментами графа я был встречен возгласами изумления. Офицеры, лакеи — все были в недоумении. Я попросил адъютанта доложить обо мне — он сделал это со слезами на глазах, тяжело дыша.
Браницкий сидел на кровати, бледный, как смерть. Он приветственно махнул мне рукой.
Я сказал ему:
— Сударь, я пришёл испросить у вас прощение за то, что не сумел быть выше пустяка, который не должен был бы даже привлечь моего внимания. Всё случившееся принесло мне, скорее, почести, чем нанесло ущерб. И я прошу вас принять на себя мою защиту от ваших друзей — не зная благородной щедрости вашего характера, они воображают, что вы можете быть только моим врагом.
— Господин Казанова, заявляю вам, что я стану врагом всем, кто не станет оказывать вам уважения, коего вы несомненно заслуживаете. Бининский изгнан, король лишил его всех званий — мне жаль терять его, но это справедливо. Моё покровительство вам совершенно ни к чему — вы под защитой его величества.
—
— Разрешите мне принять мою тогдашнюю позу, и вы легко это поймёте...
— Мне кажется, — сказал граф, когда пояснение было закончено, — что вам следовало держать руку позади тела, а не перед ним.
— Судя по последствиям, вы видите, что я поступил правильно, сделав именно так, как я сделал.
— Ах, сударь! — вскричала красивая дама, державшаяся рядом с Браницким. — Вы хотели убить моего брата — вы целились ему в голову!..
— Убить его, мадам?!.. О, великий Боже, нет, конечно!.. Я был заинтересован в том, чтобы его сиятельство остался жив — как бы он защитил меня, иначе, от своих людей, готовившихся меня прикончить?..
— Но разве вы не сказали ему: «Я испробую этот пистолет на вашем черепе»?!
— Сказать — ещё не значит сделать!.. Целиться всегда лучше в корпус — поверхность гораздо больше.
— И вы дали мне хороший урок, — сказал, смеясь, Браницкий. — Видимо, вы упражнялись в стрельбе из пистолета?
— Почти никогда — и это первый несчастный выстрел, сделанный мною в жизни. Если я чем и могу похвалиться, так это уверенной рукой и приличным глазомером... Но как ваша рана, ваше сиятельство?
— Я поправляюсь понемногу, но нужно время... Мне сказали, что в день дуэли вы основательно пообедали?
— Я боялся, что это моя последняя трапеза...
— Пообедай я, как вы, я был бы мёртв, ибо пуля непременно задела бы кишки, а поскольку я ничего не ел, она лишь скользнула по ним, да и выскочила наружу.
Впоследствии я узнал, что утром, в день нашей встречи, Браницкий выслушал мессу и причастился.
Покинув его, я отправился поблагодарить великого гетмана графа Рыклинского, коронного судью — это он защитил меня от улан. Гетман принял меня довольно сурово, спросил, что мне от него нужно?
— Поблагодарить за ваше благородное вмешательство, ваше превосходительство, и пообещать быть впредь умнее.
— Это было бы недурно, сударь. Что до оказанной вам милости, вы обязаны ею не мне, а королю: если бы его величество вам не покровительствовал, я не колеблясь приказал бы вас обезглавить.
— Значит, вы, ваше превосходительство, не принимаете во внимание многочисленные обстоятельства, свидетельствующие в мою пользу?
— Какие там ещё обстоятельства... Вы дрались на дуэли — да или нет?