Мемуары
Шрифт:
— Признайте, господин Казанова, что я некстати. Судя по всему, вы неравнодушны к этой даме?
— Разве она не очаровательна, господин граф?
— Настолько очаровательна, что я объявляю вам: я безумно в неё влюблён, и не потерплю соперников.
— Раз так, я ни на что не претендую.
Когда граф услышал мой ответ, его лицо выразило высокомерие, смешанное с наглостью.
— А вы — мудрец, господин Казанова. Итак, вы уступаете мне?
— И немедленно, господин граф. Только невежда мог бы пытаться соперничать с человеком, обладающим достоинствами вашего
Кажется, я сопроводил эту фразу улыбкой, не понравившейся Браницкому.
— Я считаю трусом всякого, кто покидает территорию при первой же угрозе, — немедля возразил он.
Не контролируя в первый момент свои движения, я поднёс руку к эфесу шпаги. Тут же одумавшись, однако, я довольствовался тем, что презрительно пожал плечами и вышел из ложи.
Не успел я сделать и четырёх шагов по коридору, как слова «венецианский трус», произнесённые полным голосом, вернули мне весь мой гнев.
— Граф Браницкий, — сказал я. — Я готов доказать вам в любое время и в любом месте, что венецианский трус не боится польского вельможи!
Начало ссоре было, таким образом, положено, и я твёрдо решил не отступать. Я ждал Браницкого на улице, рассчитывая вынудить его обнажить шпагу. Напрасные хлопоты — никто так и не появился.
Прождав полчаса, я, дрожа от холода, в первом попавшемся экипаже направился к воеводе Руси — король предполагал ужинать у него.
Раздумывая над только что случившимся, я поздравил себя с тем, что моя счастливая звезда избавила меня от появления графа. Мы, быть может, и дрались бы, чего я горячо желал, но ещё более вероятно, что Бининский, сопровождавший Браницкого, пронзил бы меня во время схватки своей саблей — развитие событий подтвердило моё предположение.
Следует сказать, что под внешней воспитанностью и лоском, поляки сохранили что-то диковатое, варварское. В их дружеских излияниях, равно, как в их неуёмной злобе, можно ощутить ещё сарматов и скифов. Не похоже, чтобы они понимали, что законы чести воспрещают подавлять противника числом, если к этому представляется случай.
Было совершенно очевидно, что граф настиг меня у Казаччи исключительно для того, чтобы поступить со мной так же, как с беднягой Томатисом. Пощёчина дана, правда, не была, но от этого я не ощущал себя меньше обесчещенным — и столкновение между нами было неизбежно.
Только добиться встречи было очень трудно.
Воевода Руси принял меня со своей обычной любезностью и сделал мне честь, предложив сыграть партию. Заметив, однако, что я всё время проигрываю, он спросил, где моя голова?
— За десять лье отсюда, — отвечал я.
— Когда садятся играть с человеком почтенным, неприлично думать о чём-либо, кроме своей игры, — отрезал воевода.
Затем бросил карты на стол и удалился.
В отчаянии от этого промаха, я собрался уходить, но тут доложили о приезде короля. Тревога оказалась ложной: через некоторое время выяснилось, что его величество приехать не сможет.
Это недоразумение надорвало мне сердце, ибо я намеревался изложить своё дело королю. Ужин прошёл грустно, для меня — особенно: я был усажен слева от воеводы,
К счастью, князь Любомирский рассказал во всеуслышание о том, что произошло со мной, и выразил мне свою полную поддержку.
— Браницкий был пьян, — сказал он, — и такой человек, как вы не должен чувствовать себя оскорблённым выходкой подвыпившего дворянина.
С этого момента воевода вновь начал оказывать мне своё обычное расположение, а когда встали из-за стола отвёл меня в сторону, и я получил возможность сообщить ему подробно о том, что приключилось.
— Я больше не удивляюсь вашей рассеянности, господин Казанова, а искренне вам сочувствую: дело серьёзное.
— Не угодно ли вашей милости дать мне совет?
— Не спрашивайте его у меня, дорогой Казанова... Лучше всего для вас — следовать собственному вдохновению...
Сказано было достаточно ясно.
Вот на что я решился. Убить Браницкого или вынудить его убить меня — если он примет мой вызов. В противном случае, заколоть его кинжалом, рискуя потерять голову на эшафоте.
На рассвете следующего дня я направил ему записку такого содержания:
«Вчера ваше сиятельство оскорбили меня. Не ведая, по какой причине вы это сделали, я вынужден предположить, что ваше сиятельство меня ненавидит — вот почему я отдаю себя в ваше распоряжение. Благоволите, господин граф, заехать за мной в вашем экипаже. Чтобы покончить с этим делом, я выражаю готовность последовать за вами в место, где моя смерть не сможет быть, согласно законам страны, расценена как убийство, и где мне будет дозволено, если судьба окажется ко мне благосклонной, убить ваше сиятельство, не нарушая тех же законов.
Настоящее предложение должно доказать вашему сиятельству, сколько высокого мнения я о вашем благородстве и о прямодушии вашего характера».
Час спустя, мною был получен ответ:
«Я принимаю ваше предложение. Благоволите указать время, когда я наверное вас застану. Выберите оружие, и кончим всё, как можно скорее».
Восхищённый успехом моего начинания, я направил Браницкому данные о длине моей шпаги, — около трёх футов, — и сообщил, что жду его завтра в шесть утра.
Каково же было моё удивление, когда ещё час спустя после достижения договорённости, Браницкий вошёл ко мне в комнату. Своих людей он оставил за дверью, закрыв её за собой на задвижку, а сам присел ко мне на кровать — я не вставал ещё, будучи занят писаниной.
Поведение графа показалось мне странным, и я, не осведомляясь о цели его визита, вооружился карманными пистолетами.
— Я не собираюсь убивать вас в постели, — сказал Браницкий, — я приехал лишь для того, чтобы сообщить вам, что никогда не откладываю дуэль на завтра. Так что драться мы будем сегодня — или никогда.
— Сегодня невозможно, господин граф. Сегодня отправляется курьер, и я должен ещё кое-что закончить — для его величества.
— Закончите после дуэли. Или вы боитесь остаться на месте?.. Не тревожьтесь. Ну, а ежели придётся всё же... — так и оправдание готово: мертвецам нечего бояться упрёков.