Мемориал

Славацкий Роман Вадимович

— Но ведь Марк мёртв.

— Это не имеет никакого значения. Ведь по вашим часам я тоже мёртв, не так ли? Если вы разговариваете со мной — сможете поговорить и с Марком.

Раздался глубокий и звонкий бой часов за окном.

— Что это?

— Часы на Соборной колокольне. Их давно уже нет, но для меня они бьют. Как раз три часа. Время наше кончилось. Ступайте. Сейчас у меня будут гости.

— Это для них вы подготовили пороховые запалы?

— А, вы знаете! Да, сигнал подаётся со стола. Отличная штука, действует мгновенно. Кстати, вы не помните — понятые будут?

— По-моему нет. Они побоятся их брать.

— Тем лучше. Итак, моё земное время кончилось. А скоро

кончится и время империи сатаны. Прощайте. Вам нужно выйти из дома и пройти через калитку. Ступайте же! Я уже слышу хруст их шагов на Площади!

Открыл я дверь, не оглядываясь, бросился вперёд, вышел за калитку…

И здесь

Время

сдвинулось.

Стучали в окно, и тут Петров понял, что паскудно заснул на боевом посту. Набросив полушубок, он метнулся в сени и вылетел на мороз.

— Никто не заходил? — бросил начальник. (Потупчик, словно собака без хвоста, торчал сзади).

— Нет, нет.

— Пошли. Решено брать его к:

— Ох, наконец! Надоело сидеть.

— А сидеть ты будешь. Взять-то мы его возьмём, но засада останется.

— Ах, ядрёна вошь…

— Помалкивай! Пошли.

Заскрипели шаги по снегу, зазвенел звонок, открыли калитку, быстро взошли на крыльцо, застучали, но дверь сама распахнулась внутрь — и кучей вошли в тёмные сени. Из соседней комнаты тянулась дорожка света. Входная дверь с улицы защёлкнулась сама собой, но никто внимания не обратил; все уже были в зале и, вытаращив глаза, смотрели на самоцветные огни, иконы, книги, ковры, заваленный бумагами стол и старика за столом — со столетним лицом и как бы слепыми глазами, седого, с бородой, совершенно белой, и стриженными редкими белыми волосами, в сером старом костюме.

— Приветствую вас, господа! Чем обязан — в столь позднее время?

У начальника морда сделалась тёмно-розовой от этого «господа», как от удара хлыстом.

— Гражданин Ерусалимский Сергей Иванович?

— Ерусалимский? — глумливо заскрипел старик. — Вас кто-то обманул, господа. Зовут меня — Целер. Запомнили?

— Целлер?

— Нет-нет! С одним «л», — рассмеялся старик и указал вошедшим на стулья:

— Присаживайтесь, господа, и чувствуйте себя как дома, в тот краткий миг, что нам отведён. У вас что же, — обратился он к начальнику. — И ордер имеется? Можно ли полюбопытствовать?

Прочёл бумажку и ласково произнёс:

— Вот с обыском у вас вряд ли получится.

Ясно было, как белый день, что старик спятил.

— Приступайте… — как-то неуверенно приказал начальник.

— Тс-с… — зашипел хозяин. — Сейчас, погодите. Вот ударит на колокольне перечасье, тогда, помолясь, и приступим.

— Какие часы? На какой колокольне?

— Да на Соборной же. Ах, впрочем, вы и не знаете, наверное, что в осьмнадцатом столетии, били часы, как раз обращённые со звонницы в нашу сторону. Да, друзья мои, часы те давно уже проржавели и рассыпались ржавчиной, но я, знаете ли, люблю их послушать всё-таки. Глагол времён, так сказать, металла звон. Вы любите Державина? Нет? Напрасно. Хороший был человек, хотя и не без странностей.

— Что вы слушаете его бред? Часы какие-то: Приступайте, — негромко скомандовал чекист.

И тут часы пробили перечасье. И все трое застыли, словно гвоздями прибитые к полу.

«Как же так? Осьмнадцатое столетие, Державин…» — пронеслось в тупых Петровых мозгах.

— Ну что же вы не приступаете, господа? Уже пора, час нашей смерти пробил. Приступайте, — и он тихо рассмеялся, а потом громче, громче и, наконец, его старческий хохот загремел, похожий одновременно и на хрип и на рычание. Он весь как-то выпрямился, и глаза его вспыхнули:

— Ну, коли так, — радушно прокричал

он, сверкая синими огнями, невесть откуда вспыхнувшими в бесцветных глазах, — раз вы не хотите приступать, то позвольте уж мне!

И он коротко, почти без замаха, ударил о металлический кружок, лежащий перед ним на столе. Удар был так силён, что, кажется, даже искры брызнули, как если бы медный наконечник стукнул о кремнистую землю.

И тут же рвануло за спиной, в сенях, и тут же — в то же мгновение — взорвалась огненная полоса под окнами и лопнули банки с керосином на окнах; занялись и вспыхнули шторы, комната наполнилась пороховым дымом, как в расстрельной камере, только в тысячу раз сильнее, и вдруг стало нечем дышать. И рванули синим огнём приборы на угловом столе, ядовитый дым охватил лёгкие. Начальник метнулся, было, в сени, но оттуда с рёвом полыхнула стена огня. Старик что-то, кажется, кричал, то ли призывал кого-то, а может, молился. И почудилось, что Ерусалимский дом — это даже и не дом, а дворец, богато убранный, сияющий деревом, бронзой, позолотой, украшенный древним оружием, а по стенам у него шли странные животные, какие-то синие кони, что ли? И всё это горело и рушилось, и вдали гудел прибой, и была ночь, и сквозь облака мерцали звёзды, а на земле был огонь и красный дым, а в небе холодно и темно, темно.

Прежде всего, ударил в лицо тёплый, напоённый запахом свежей травы и цветов, воздух. Передо мной стояли Ирэна с Виолой.

— А где снег? — не нашёлся я ничего умнее спросить.

Потом повернулся к калитке, но ни калитки, ни забора, ни дома не было.

Пространство раскололось в моей голове. Улица в мертвенном сиянии «ламп дневного света» слоилась и зыбилась.

— А-а-а…

— Бери его под руки.

И поволокли меня, поволокли, а со всех сторон слоились и валились на меня змеистыми ворохами и вереницами — эйдосы, эйдосы, а в мозгу с каждым их потоком ревели водопады эпох. Под ногами у меня скрипела деревянная мостовая тринадцатого века, но вдруг она сменилась гранитными римскими плитами, и византийские солдаты в золочёной броне прошли мимо, и золотые ризы засверкали, и ударил в лицо, пряный сладостный запах ладана, и солёный морской воздух Леванта повеял, и Венеция сверкнула мозаиками и отвалилась куда-то налево, а со стены монастыря глянул тосканский старик, и ледяной ад пронизал до костей.

— Ой, девки! — лопотал я. — Бросьте меня, застрелите меня! Вон поп пошёл в рясе! Куда он пошёл? Это кто — Платон или Павел?

— Какой Павел? О Боже, что он несёт?

— Алеппский, Алеппский! — завыл я.

— Совсем с катушек слетел…

Когда вбежали на Дворянскую, я перестал дёргаться и начал тихо грезить, хотя справа упорно зудела под гнусавый орган латинская Литургия. Какие-то лыцари рычали хором, тамплиеры что ли?

Втащили меня к Бэзилу, сунули вату какую-то под нос; эфиром завоняло, и приятный нежно-лиловый туман разлился, и глаза мои начали закрываться.

Отпустило. Отпустило, слава богам. О Афина, о Гермес, не покидайте меня. Будь со мною чёрный Орфей, омой своими струнами-звонами горящий мозг мой! Нет, уже не горит. Отпустило.

— Я, наверное, переборщила; извини, — вздыхала Эйрена, меняя повязку у меня на лбу. — Прости меня, идиотку. Ох…

Я что-то очень важное понял. Погодите… Вот в чём суть: нет плотности, а есть протяжённость, и если нас принять за середину, то сверху, снизу, справа и слева, сзади и спереди будет ещё что-то гулкое и большое! И это пространство всё заполнено. Чем? Похоже, прошедшим. Нет, не так, не точно! Всё это идёт одновременно, потому что наш слой — он прозрачный и, конечно, лучи пронизывают его. Девчонки чай пьют в полутьме, горит ночник.