Memento
Шрифт:
До места, где решится вопрос о его жизни и смерти, оставалось еще три километра. Там сестры уже готовили носилки, открывали столы с инструментами и лекарствами, проверяли аппарат искусственного дыхания.
Вообще-то Михалу повезло. В ту ночь это было последнее свободное место в реанимационных отделениях Праги и всей Среднечешской области. На самый экстренный случай.
Какая-то машина вильнула на перекрестке, похоже, водитель пьян. Шофер «скорой» резко затормозил и включил сирену, которую, щадя покой
И чего им не спится, подумал в этот момент отец Михала, разбуженный воем сирены. Он поднялся закрыть окно на улицу. Про сына не вспомнил. Ему уже удавалось почти не думать о нем. Хорошо бы наконец приучить к этому и жену. Да, кстати, не худо бы ей вспомнить и о своих супружеских обязанностях, подумал он, засыпая.
Колышущийся мир вдруг застыл. Тишина. Даже мотор не гудит. Бред — снова глюки [7] — прикидывал Михал. Или все-таки конец?
Резкий белый свет. Вот, значит, как это выглядит?
7
Галлюцинации (жарг.).
Шофер — вероятно, одногодок Михала — открыл задние дверцы и выдвинул носилки. Кислородная маска неожиданно сорвалась. Михал изо всех сил вдохнул свежий воздух Петршина. И тут же снова скорчился в судорогах.
Господи, хоть бы уж перестало болеть! Только бы не болело…
Снова маска.
Слепящий свет больничных люминесцентных ламп. Михал отрешенно закрыл глаза.
Ладно. Пусть будет конец. Пусть. Но только скорее, как можно скорее!
Лифт медленно тащился сквозь этажи, равнодушный к его мольбам.
Мельтешение света и людских фигур в коридоре.
— Разденьте его, — доносится чей-то голос.
Прямо тут, в коридоре? Четыре сестры, санитар — подсчитывает Михал.
Чьи-то руки взялись за рукава его рубашки, ботинки, носки, брюки…
Все моего возраста, подумал Михал. Или даже моложе?
— Вы слышите меня? Как это произошло? Как это произошло?
Михал умоляюще вглядывается в лицо врача. Строго сжатый рот, тронутые сединой волосы, щетинка седых усов.
Чтобы Михал мог ответить, врач приподнимает маску, но в ответ — только хрип.
Руки одной из сестер расстегивают на Михале брюки.
— Запишите, где вы его нашли, и вообще все, что знаете, — врач поворачивается к санитару «скорой».
— Вы принимали какие-нибудь порошки? — Он снова склоняется над Михалом: — Если не можете говорить, достаточно просто кивнуть. И не надо бояться. Мы вас спасем.
От чего? — подумал Михал.
Маска снова стискивает лицо.
— Давление падает, — откуда-то издалека доносится до Михала голос врача. В ушах шум.
Сосредоточиться. Все разговоры
Кто-то приподнимает Михала, две сестры стягивают с него брюки. Боль, которая на миг заглушает все. Когда он приходит в себя, его уже раздели до пояса.
— Пан доктор… — слышится голос одной из сестер. Она поворачивает голову. Из-под белой шапочки выбиваются пряди темных волос.
Олина! Господи, что она тут делает?
Сжатые губы врача.
— Ну, дружище, таких изуродованных ног я еще не видел. Не боитесь их лишиться? — И уже про себя: «Глядя на такое, трижды подумаешь, стоит ли заводить детей!»
Только не смотреть на Олину! Может, она меня не узнает, думает Михал.
Сестры стаскивают с него рубашку.
— И руки тоже, — предупреждает Олина. По линиям вен сплошные следы уколов. Воспаленные раны. Ороговевшая кожа. Язвы. Абсцесс в локтевой ямочке. На ногах нарывы.
— Ну как же делать вливание в такие страшные вены? — Олина качает головой.
Узнала. Конечно, узнала. Просто стыдно признаться. Сказать, что эта развалина — твой знакомый.
Каким-то блестящим инструментом врач разжимает стиснутые судорогой челюсти Михала.
— Ингалятор!
Металлический привкус. И горечь на языке. Михал заходится в кашле. Во рту вдруг оказывается резиновый шланг.
Чертова трубка скребет по гландам. Слезы на глазах и судорожные спазмы в горле. Выблевать все это. Все! Врач немилосердно запихивает трубку глубже и глубже. Михал с трудом глотает. Трубка проникает в трахею.
— Промоем желудок! — доносится спокойный голос врача.
Еще одна трубка начинает скрести в носу у Михала. На этот раз ее просовывает в пищевод Олина.
Вот так встреча после долгой разлуки! Бред какой-то.
Михал тщетно пытается приподняться. Нет, не выходит, ноги привязаны к койке. В груди все клокочет. Две отвратительные тугие трубки ползут глубже и глубже, как змеи за добычей. Змеи из самых ужасных глюков. Змея на пальме. Как в тот раз!
Воздуха!
Михал пытается высвободиться из тисков рук врача, но все еще не может выдавить ни слова. Свет режет его расширенные от ужаса глаза. Он мечется по койке. Напрягает мускулы.
— Сестра, шприц!
Олина присоединяет к трубке, которую всунули ему в пищевод, громадный шприц. И мигом впрыскивает его содержимое в желудок.
Как только внутри захолодило, все уже рвется наружу.
Жидкость, которую откачивает Олина, красно-коричневого цвета. Господи, ну помоги мне потерять сознание, страстно молит Михал. Не видеть ничего. Голый, беспомощный, тощий полутруп, покрытый язвами и ранами, а вокруг двадцатилетние девчонки.
Олина, правда, постарше. Интересно, что она обо всем этом думает? Жалкое тело в резком свете лампы.