Мелочи сыска
Шрифт:
– Мы не в цирке, чтобы номера показывать, – проворчал Крячко. – Вам вопрос задали. Конкретно насчет посещения отцовской квартиры. Вот и ответили бы конкретно, без неподобающих намеков. Мы, между прочим, при исполнении служебных обязанностей. Так что выбирайте выражения.
– А я чего? – заволновался Гаврилов. – Я ничего такого не сказал. Может, погорячился немного. И ответил конкретно – к отцу я давно не заходил. Так вы меня тоже поймите – я только что по вашей милости место потерял, а тут еще ограбление!
– А все-таки, что это за место, на которое вы претендовали, Эдуард
– Место накрылось – значит, и говорить не о чем, – буркнул Гаврилов, отворачиваясь. – Тем более, насколько я понимаю, к вашему делу это прямого отношения не имеет.
– Кто может знать, что имеет отношение, а что не имеет, Эдуард Петрович? – возразил Гуров. – Когда нет точных ответов, а только приблизительные, поневоле делаешься подозрительным. Вот смотрите – после ограбления квартиры Белинкова мы вместе с вашей сестрой побывали в квартире вашего отца. Были подозрения, что преступники могли в ней укрыться. И что же? Анастасия Петровна обнаружила пропажу открытки из кабинета и сломанный цветок в прихожей. Ключи от квартиры имеются только у нее и у вас. Что это может означать, как вы думаете?
Гаврилов казался очень расстроенным. Он вертел в руках черные очки, совершенно позабыв, что с ними делать. Глазные яблоки у него были желтоватые, с багровыми воспаленными прожилками. Похоже, он прятал их за очками намеренно.
– Да ничего это не может означать, – сказал он упрямо. – Потому что я там не был. А к этим чудовищным зарослям, на которых помешан отец, я даже приближаться боюсь. Он так на них помешан, что может закатить скандал только из-за того, что вы неодобрительно отзоветесь о каком-нибудь кактусе. Притом, что ухаживать ему за ними некогда, и он взваливает эту почетную обязанность на кого ни попадя. Я уже давно держусь от этого подальше и захожу к отцу только в крайнем случае.
– Но ключи-то у вас есть?
– Разумеется! Ну так что с того? Не хотите же вы сказать, что я мог дать ключи бандитам!
– Дать, допустим, не могли, – согласился Гуров. – Мы уважаем презумпцию невиновности. Но кто-то ведь мог воспользоваться ключами обманным путем?
– Это как? – удивился Гаврилов. – Вот они, ключи, в связке. Она всегда при мне. Как это можно воспользоваться тем, что у тебя в кармане?
– Собственно, мы именно это и хотели узнать, – сказал Гуров. – Если вы ручаетесь, что этого произойти никак не могло, мы удовлетворимся ответом. Значит, мы взяли курс в неправильном направлении, и придется его менять.
– Да уж меняйте, – проговорил Гаврилов. – Я на чем угодно могу поклясться, что моими ключами воспользоваться не мог никто.
– Ну и отлично, – заключил Гуров. – Тогда у нас вопросов больше нет.
– У меня есть один, – подал голос Крячко. – Один маленький вопросик. А вы, Эдуард Петрович, вообще знаете, что за открытка стояла в кабинете вашего отца?
Гаврилов посмотрел на него с удивлением.
– У него там не менее полусотни открыток, – сказал он. – Какую из них вы имеете в виду?
– Кажется, из Таиланда, – пояснил Крячко. – Обнаженная женщина на берегу океана. Помните такую?
Гаврилов пожал плечами и ответил, как показалось Гурову, чересчур
– Абсолютно не помню. А чем она замечательна?
– Ну вам-то лучше знать, – сказал Крячко. – Наверное, чем-то замечательна, раз пропала.
– Глупость какая-то! – раздраженно заметил Гаврилов. – Мне все время кажется, что вы как-то особенно изощренно разыгрываете меня.
– Ну что вы, Эдуард Петрович! – укоризненно сказал Гуров. – Такого мы не можем себе ни в коем случае позволить. Мы – люди серьезные. А что открыткой интересуемся – так у нас профессия такая. Вся из мелочей состоит. А вернее, у нас такого и понятия не существует. У нас каждая чепуха в дело идет. Бывало потянешь за ниточку – совсем на первый взгляд незначительную, – и такой клубок разматывается!..
– Ну да, что-то знакомое, – невесело усмехнулся Гаврилов. – «Когда б вы знали из какого сора…» Я только одного не пойму – вы хотите сказать, что бандиты забрались в квартиру моего отца лишь затем, чтобы подкараулить соседа напротив? И ничего при этом не сперли, кроме паршивой открытки? Удивительная деликатность! Да вы знаете, сколько у моего папаши раритетных вещей в доме? Коллекционеры отвалят за любую кругленькую сумму…
– А наличные деньги ваш отец хранил дома? – вдруг спросил Гуров.
– Наличные? – задумался Гаврилов. – Наличные вряд ли. Он предпочитал пользоваться карточками. Привык, знаете ли, по-европейски.
– Ну вот вам и ответ на ваш вопрос, – сказал Гуров. – Зачем связываться с раритетами, которые обязательно где-нибудь всплывут? Эти господа предпочитают наличные – желательно мелкими купюрами.
– Мне всегда казалось, что эти господа берут все, что под руку попадется, – проворчал Гаврилов. – Поэтому я почти уверен, что вы ошибаетесь. Никто в отцовской квартире не прятался и Белинкова не подкарауливал. Маэстро невоздержан на язык и не в меру хвастлив. Наверняка вся Москва знала, сколько у него денег и в какой момент лучше всего их отобрать.
– И сколько же их у него? – с невинным видом спросил Гуров.
– Вот, пожалуй, только я один этого и не знаю, – не заметив подвоха, сказал Гаврилов.
– А почему вы назвали Белинкова маэстро? – с любопытством осведомился Крячко.
– А черт его знает! Назвал и назвал, – ответил Гаврилов. – Не звездой же мне его называть… Звездой я и сам мог стать – было дело. Да не повезло маленько. Такая, видно, судьба у меня. Все время что-то мешает, как тому танцору… Так я, с вашего разрешения, пойду? Вернусь туда, откуда меня с вашей помощью выставили… – закончил он с кривоватой усмешкой.
– Стоит ли, Эдуард Петрович? – спросил Гуров.
– Просящему дается, – сказал Гаврилов. – А ориентироваться на высокую нравственную планку, как вы предлагаете, я не могу. Чистоплотность – это забава для богатых. Я себя к ним отнести пока не могу.
– Вам жить, – сказал Гуров. – Тогда еще пару слов на прощание. Возможно, нам придется еще раз с вами встретиться. Заранее приносим извинения, Эдуард Петрович.
Гаврилов ничего на это не сказал, а только махнул рукой и скрылся за тяжелой дверью. Оперативники некоторое время смотрели ему вслед, а потом Гуров задумчиво сказал: